почти пустой. Вечерний рейс, приглушенное освещение, большинство пассажиров, кажется, уже были на борту и сидели в своих креслах, занимаясь своими делами. Мы нашли свои места - у окна и у прохода. Мама села рядом со мной, у окна.
— Здесь хорошо, - сказала она, устраиваясь в кресле. - Я люблю смотреть, как мы взлетаем.
Она всегда говорила это перед каждым рейсом, а потом во время взлета закрывала глаза и сжимала мои руки до боли в косточках.
Я застегнул ей ремень безопасности, проверил, удобно ли ей.
— Все хорошо? - спросил я.
Она кивнула. - Отлично.
Самолет выруливал на взлётную полосу. Мама напряглась, схватила подлокотник, костяшки пальцев побелели. Я пытался отвлечь ее разговором о чем-нибудь простом - о работе, о погоде, о том, что мы будем делать в городе, куда летим. Но она почти не слушала, лишь кивала в ответ, а взгляд был устремлен вперед, на кабину пилотов.
Взлет. Самолет рванулся вперед, потом вверх. Мама зажмурилась, сжала зубы, и я почувствовал, как ее рука сжала мою еще сильнее. Она дышала часто и поверхностно, а когда самолет набрал высоту и выровнялся, она выдохнула и открыла глаза.
— Вот и все, - сказала она, но я видел, что она все еще напряжена.
И тут она достала из сумки блистер с таблетками. Я хотел что-то сказать, но уже поздно. Она извлекла еще одну таблетку, запила водой и только потом посмотрела на меня.
— Последняя, - пообещала она, как бы оправдываясь.
Я только покачал головой и грустно улыбнулся. Ну что ж, пусть будет. Главное - чтобы она уснула и не мешала мне.
После взлета и набора высоты в салоне погасили свет. Остались только тусклые индивидуальные лампы и аварийная подсветка. Полумрак. Большинство пассажиров вокруг, судя по всему, тоже дремали или занимались своими делами. Мама сидела рядом, привалившись ко мне, и смотрела в иллюминатор.
— Ты не хочешь чего-нибудь? - спросил я, когда стюардесса начала разносить напитки.
Мама не ответила. Она спала. Я отказался от напитков за нее, взял себе что-то холодное и сладкое. Стюардесса ушла, и мы остались в полумраке, вдвоем.
Я сидел и смотрел на маму. Ее голова была наклонена в мою сторону, и из-за этого вырез на ее блузке немного расстался, открывая кусочек кожи и край лифчика. Я заметил это, смутился и отвел взгляд, но потом снова посмотрел. Странно. Моя мать. И в то же время - очень привлекательно. Я боролся с собой: это же мама. Нельзя так. Но любопытство и желание были сильнее.
Я осторожно, медленно протянул руку. Сердце колотилось, дыхание перехватывало. Я касался ее груди через ткань блузки и лифчика - пальцы чувствовали гладкую ткань и форму под ней. Ощущение было приятным, теплым, знакомым и в то же время чужим. Я проводил рукой по кругу, потом легонько сжал. Мама не реагировала. Она спала.
Я убрал руку. Приступ вины и страха: что если она проснется? Что если заметят пассажиры или стюардессы? Я сел, затаив дыхание, прислушиваясь к звукам вокруг. Мама спала. Салон был тих. Никто ничего не заметил.
Но соблазн был слишком силен. Я снова решился. Осторожно расстегнул пуговицы на блузке мамы - пальцы подрагивали, каждая пуговица давалась с усилием. Я аккуратно достал ее грудь из лифчика, сдвинув чашку в сторону. В полумраке ее грудь выглядела особенно привлекательно - маленькая, с аккуратным соском. Я завороженно смотрел.
Я начал ласкать ее грудь - осторожно, кончиками пальцев, потом смелее. Ощущения: мягкость кожи, тепло, тяжесть груди в ладони. Я проводил пальцем по соску, потом легонько сжал. Он стал твердым. Мама вздохнула во сне, но не
Крылья