лифчика под застегнутой блузкой - я не решался возиться с лифчиком, боялся лишних движений. Я сходил в туалет и привел себя в порядок как мог, воспользовавшись бумажными солфетками.
Вернувшись, я откинулся в кресло. Обдумывал произошедшее. Внутренний хаос: стыд, вина, возбуждение, страх, изумление от того, что я сделал, от того, что мама реагировала во сне. Я устал от пережитого напряжения, и усталость взяла свое - я заснул.
Проснулся я оттого, что самолет начал снижаться. Я повернулся к маме. Она не спала - она сидела в кресле, смотрела на меня. Я отметил, что у нее не видно следов страха или паники - спокойное лицо, расслабленная поза. Это было непривычно и удивляло меня.
— Как себя чувствуешь? - спросил я.
— Странно, - ответила мама, - но я очень хорошо выспалась и расслабилась, паническая атака почему-то прошла. Она сказала это с легким недоумением, но без тревоги.
Я слушал, кивал, старался выглядеть обычно.
Внутренне я напрягся. Мысль: не заметила ли она чего-нибудь во сне? Не просыпалась ли? Не чувствовала ли что-то? Я анализировал: нет, если бы она что-то заметила, она бы устроила мне разнос как минимум. Скорее всего, она ничего не знает. Но мысль не отпускала: а вдруг она видела меня во сне? Вдруг сон был не про бывшего мужа, а про... Я отгонял эту мысль, но она возвращалась, крутилась в голове, не давала покоя.
И тут я заметил: когда я проснулся, мама поправила блузку. Теперь ее грудь была аккуратно под лифчиком, и пуговицы были застегнуты. Когда она это сделала? Пока я спал? Это было так незаметно, так естественно, но факт был налицо: она что-то сделала с одеждой, пока я был погружен в сон. И теперь я не мог понять: это значит, что она заметила и сама привела в порядок? Или это просто привычка? А если заметила, почему не сказала? Почему не спросила: "А что это с моей блузкой было?" Эти вопросы крутились у меня в голове, и я не мог отогнать ощущение, что что-то изменилось. Самолет шел на посадку. Мама была спокойна - впервые за весь полет. Я сидел рядом, стараясь не выдать своего состояния, и одновременно не мог перестать думать о том, что произошло, и о том, что будет дальше - когда мы окажемся в отеле, в чужом городе, только вдвоем.
*******
Колёса коснулись полосы. Мать сидела рядом и смотрела в иллюминатор. Она уже не выглядела испуганной.
— Прилетели? — спросила она.
— Прилетели.
— Хорошо.
Самолёт зарулил к телескопическому рукаву. Люди зашевелились, зашуршали сумками, зазвенели ремни. Мать встала, потянула сумочку с полки и перекинула через плечо. Я взял свой рюкзак. Она шла рядом, чуть покачиваясь, сонная и тёплая, и от неё пахло чем-то, чего я раньше не замечал. Или замечал, но не позволял себе запоминать.
В терминале было пусто и поздно. Гул эскалаторов, объявления, голос из динамиков — всё звучало приглушённо, как в воде. Мать шла рядом и иногда опиралась на моё плечо — легко, одним касанием, тут же убирая. Потом снова касалась. Я не понимал: усталость или что-то ещё. От таблеток, от полёта, от того, что она проспала весь рейс и не боялась. Может, это просто последствия — седативные, остаточные, невнятные. А может, она помнит. Может, она знала. Может, её «дорогой» и «милый» во сне — это не бывший муж, не кто-то из прошлого, а...
Нет. Хватит.
Багажную ленту ждали минут пятнадцать. Она стояла рядом — не рядом, а почти вплотную, и я чувствовал её плечо через рукав рубашки. Тёплое. Невесомое. Она смотрела на чёрный резиновый
Грезы