Я продолжал. Моя ладонь скользила по ее коже, я чувствовал, как под пальцами напрягается ткань лифчика, потом снова обнаженная кожа. Возбуждение нарастало, дыхание становилось прерывистым. Я не мог оторвать взгляда от ее груди, от ее соска, который я ласкал.
Мама вдруг что-то пробормотала во сне. Я замер - душа ушла в пятки, рука застыла на ее груди. Я сидел, не дыша, не убирая руку, в полной панике. Она пробормотала что-то неразборчивое, затихла. Я подождал еще немного, прислушался. Она успокоилась, дыхание стало ровным. Спала.
Я продолжил ласкать - теперь смелее, с чуть большей уверенностью. Я сжимал сосок, тер его, ощущал, как тот реагирует. Мама снова пробормотала - на этот раз я разобрал слова: «Дорогой, как я соскучилась».
Я снова замер. Мысль: «дорогой» - к кому она обращается? Мама в разводе уже пять лет. Одна. Может, она видит во сне папу? Или какого-то другого мужчину из прошлого?
Мама бормотала дальше: «Дорогой, почему ты остановился? Мне было хорошо».
Я был ошеломлен, но эти слова действовали на меня как разрешение. Я возобновил ласки - смелее, увереннее. Сжимал сосок, ласкал грудь. Мама начала тихо постанывать во сне - едва слышно, но я различал этот звук. Возбуждение накрыло меня волной.
Внезапно в салоне включился свет. Я в панике - резкий выброс адреналина. Я торопливо, неловко застегнул маме блузку, но в спешке не заправил грудь обратно в лифчик - просто застегнул пуговицы поверх. Грудь осталась под блузкой, но вне лифчика. Я откинулся в кресло, пытаясь выровнять дыхание.
Оказалось, свет включили для раздачи еды. Стюардессы катили тележки по проходу. Я понял, что опасности не было - это обычная процедура. Сердце все еще колотилось, но я взял себя в руки.
Стюардесса подошла, предложила еду. Я взял порцию для себя. Мама продолжала спать, не реагируя на свет и движение. Ее блузка была застегнута, но грудь так и осталась слегка обнаженной под ней — лифчик был сдвинут, и из-под выреза проступал аккуратный контур. Я переживал, что стюардесса, наклоняясь, может заметить. И вот, когда она протягивала мне поднос, ее взгляд на мгновение задержался на маме. Она улыбнулась как-то загадочно и мягко сказала: "Дама спит так крепко". Мама не пошевелилась, а я только кивнул, чувствуя, как щеки слегка горят. Казалось, стюардесса все поняла. Я ел, стараясь выглядеть спокойно, обыденно — как обычный пассажир. Во время еды я немного успокоился. Но внутренний конфликт не утихал. Я терзался: что будет, если мама проснется и поймет, что блузка была расстегнута, что грудь не в лифчике? Что будет, если кто-то из пассажиров или стюардесс что-то заметит? Страх и вина. Но одновременно я с удивлением и тревогой обнаружил, что страх разоблачения не подавляет возбуждение, а усиливает его. Эта мысль пугала меня еще больше.
После ужина свет в салоне снова приглушили. Пассажиры затихли. Полумрак вернулся. Мама все так же спала, привалившись ко мне. Я сидел, переваривая произошедшее и борясь с собой. Возбуждение не спадало. Я колебался - но решился пойти дальше.
Я положил руку маме на ногу - поверх юбки, чуть выше колена. Медленно, осторожно начал двигать ладонью вверх, сдвигая ткань юбки. Ощущение тепла ее тела через ткань, затем - когда юбка сдвинулась выше - прикосновение к голой коже. Сердце билось где-то в горле, во рту пересохло, возбуждение было почти невыносимым.
Мама вздохнула во сне и раздвинула ноги - чуть, но заметно. Я замер, рука застыла на ее бедре. Я не знал, что это - бессознательная реакция, случайное движение, или что-то еще. В панике я ждал. Мама не проснулась, дыхание
Игра в шахматы.