и её это заводит. Зовут Джентиана. Для посредника Мирча знал о ней слишком много, но тогда я не спросил откуда. Мне невпопад подумалось: наконец-то честный контракт.
На первом снимке было лицо: очень светлые голубые глаза под чёлкой цвета вороного крыла. На следующих — всё остальное. Немного лишнего веса. Множество мелких белых шрамов от порезов и ожогов — по бёдрам, по животу, столбиками, как в чужой бухгалтерии. Не идеал. Но я устал от пластиковых улыбок, пластиковых поп, пластиковых грудей.
Оформили рабочую визу. В контракте на пять лет значились «эксклюзивные услуги личного ассистента и управление домашним хозяйством», жёсткое NDA и штрафы, от которых шевелятся волосы. На этой бумаге держалась её виза. Но главное было не в бумагах. Настоящее содержание сделки держалось на понятийном договоре через Мирчу. Те же пять лет. Ежемесячные выплаты на указанный счёт. Я могу делать с ней всё, что захочу. Одежда и жильё — на моё усмотрение, кормить и содержать — моя обязанность. И пункт, который меня удивил: регулярные телесные наказания по моему усмотрению. Я попросил Мирчу пояснить. Он посоветовал взять несколько уроков спанкинга. Странноватый тип в арендованном лофте учил меня хлестать флоггером и плетью резиновый манекен, расчерченный цветными зонами. Зелёная — можно. Жёлтая — осторожно. Красная — никогда; красная приходилась на поясницу. На тренажёре это выглядело нелепо. Я не подозревал, во что это выльется.
Подписав бумаги и проводив Мирчу, я долго сидел в тишине. Значит, вот я кто: рабовладелец из «Хижины дяди Тома». Нет, хуже — хозяин рабыни Изауры. Михаил Семёнович, добро пожаловать в девятнадцатый век. Странно, что плантации нет.
Потом открыл ноутбук и завёл в таблице новый лист. Подписал: «Д.». В графу «расходы» внёс первый платёж. Графа «доходы» осталась пустой.
Глава 2. Первый день
Её привезли в пятницу вечером. Позвонили в дверь ровно в семь. На пороге стояли Мирча и невысокая женщина с чёрным чемоданом на колёсиках. Женщина смотрела в пол. На ней было серое пальто — чистое, но совершенно безликое, как вещь, выбранная нарочно, чтобы не запомниться. Волосы собраны в хвост. Та самая чёлка с фотографий оказалась настоящей — иссиня-чёрная, прямая, до бровей. От пальто пахло самолётом: сухим воздухом и чужим кофе.
Мирча сказал что-то по-румынски — коротко, без интонации, как говорят то, что давно обговорено, — и положил ей ладонь на затылок, под хвост. Пальцы у неё на ручке чемодана побелели. Ладонь он держал секунду — ровно столько, чтобы я успел заметить, — и убрал. Женщина переступила порог и остановилась в прихожей, по-прежнему не поднимая глаз. Мирча хлопнул меня по плечу — так хлопают, когда сделка закрыта, — оставил конверт с бумагами и уехал. Я проводил его взглядом из окна. Машина скрылась за углом, и стало тихо. Я повернулся. Она всё ещё стояла в прихожей с чемоданом у ног.
— Джентиана, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать.
Она подняла голову. Вблизи глаза оказались такими же, как на фото, — неправдоподобно голубыми, почти прозрачными. Красивый генетический сбой. Я ждал чего угодно — страха, надежды, оценивающего взгляда. Она ждала. Как ждут, когда откроют дверь: терпеливо, без лишнего движения и без иллюзий, что за дверью рай.
Я провёл её на кухню, поставил чайник. Говорил по-русски, медленно.
— Ты голодная?
Она помедлила.
— Да.
Русское слово прозвучало с тяжёлым акцентом, но узнаваемо. Я разогрел рис с курицей. Она ела аккуратно, не торопясь, не поднимая взгляда от тарелки. Локти прижаты к бокам. Так едят люди, которые привыкли занимать мало места. Доев, она сложила вилку и нож на край тарелки.
FinKa субботнего дня