Я сидел напротив, вертел в руках пустую кружку и пытался понять, что чувствую. Любопытство, как перед первым днём на новой работе. И что-то ещё — беспокойство от этой полной тишины в ней. Обычно люди нервничают в незнакомом месте. Эта — нет. Либо устала бояться. Либо никогда и не боялась. Ни тот ни другой вариант не сходился, и я отложил вопрос, как откладывают счёт, который не собираются оплачивать.
После ужина я показал ей комнату — небольшую, с окном во двор, чистую. Она переступила порог, остановилась посреди комнаты и прикрыла глаза — на секунду дольше, чем моргают. Тело проверяло пространство и нашло его годным. Она отвернулась к окну.
— Спи. Завтра поговорим.
Она кивнула. Я вышел и закрыл дверь. Не на замок. Только прикрыл.
Лёжа в темноте, я думал не о ней. Думал о том, что впервые за несколько лет в доме ночует другой человек. Не уборщица, которая приходит и уходит. Человек, который здесь.
От моей спальни до её двери — четырнадцать шагов по коридору и поворот. Я знал это, потому что на обратном пути зачем-то их сосчитал. С её конца коридора не доносилось ни звука. Потом в трубах зашумела вода — она мылась с дороги, — и я лежал и слушал воду, пока та не стихла. Тогда стало хуже: тишину слушать труднее.
Около двух я сдался, спустился в подвал и включил дорожку. Бежал, пока не свело живот. Под душем решил, что думал о работе.
Засыпая, я вспомнил: надо было спросить, как она добралась. Не пришло в голову.
Глава 3. Правила
На следующее утро она уже стояла на кухне, когда я встал. Варила кофе — нашла зёрна, нашла турку, разобралась с плитой. Кухня пахла кофе так, как не пахла с развода. Она поставила передо мной чашку и отошла к окну. Встала боком — не спиной ко мне и не лицом, что-то среднее.
Кофе оказался хорошим. Крепким, без сахара, именно таким, какой я пью.
— Ты угадала, — сказал я.
— Не угадала. Я смотрела вчера. Кухня.
Значит, пока я спал, она изучала дом. Методично, тихо, без спроса. Так обживаются люди, у которых правила менялись без предупреждения.
Мы поговорили за завтраком — с паузами. Русский у неё оказался лучше вчерашнего «да», но ненамного. Падежи она путала, глаголы бросала в неопределённой форме, «ы» выговаривала как «и»: «ти», «ми». Фразы короткие, без связок, и смысл доходил раньше слов.
— Молдова, — сказала она, когда я спросил, где она учила язык. — Восемь год назад. Работала.
— Кем?
— Разный.
Я не стал давить.
— Русский у тебя хороший.
— Плохой. — Она взяла чашку. — Твой румынский — хуже.
Угол рта у неё дрогнул вверх и сразу вернулся на место, как у человека, который поймал себя на неположенном. Это была ещё не улыбка. Но место для неё нашлось.
Я достал листок и написал несколько пунктов по-русски, печатными буквами. Правила. Мои собственные — не те, что в договоре.
Первое: она может ходить по всему дому, кроме кабинета. Там серверы и рабочие документы — порядок есть порядок.
Второе: она готовит, убирает, делает то, что я прошу. Если просьба кажется ей странной или неприятной — говорит об этом вслух. Молча терпеть не нужно.
Третье: по средам и субботам — то, что прописано в договоре.
Она читала медленно, шевеля губами. Я смотрел на пальцы, которые держали листок: на третьем пункте они сжали бумагу, и костяшки побелели. Потом она выдохнула — длинно, как человек, который до этого не дышал. Тело ответило раньше, чем она успела что-то решить.
У врача под гипнозом