В них мелькнуло что-то острое и быстрое — изнутри, раньше, чем включилась голова.
— Это всё?
— Пока всё.
— «Пока» — это будет ещё?
Голос ровный. Но в паузе перед вопросом — осторожное давление: так нащупывают ногой край, прежде чем на него встать.
— Это значит — посмотрим.
Она ответила молчанием. Потом кивнула, сложила листок вдвое и сунула в карман фартука.
Была суббота. Третий пункт я написал сам — и сам же его отложил: пусть обживётся. Себе я объяснил, что дело в ней.
Тогда же я вскрыл при ней конверт, оставленный Мирчей, и отдал ей паспорт. Она взяла его, не раскрывая, и держала так, как держат вещь, которую давно не видели. Потом убрала в тот же карман, к листку. Встала, собрала тарелки и пошла к раковине.
Я смотрел на её спину — напряжённую у лопаток и мягкую у поясницы, на тонкие запястья над мыльной водой — и думал, что с этой женщиной что-то не так. Не в плохом смысле. Все люди либо торгуются, либо ноют, либо тянут одеяло на себя. Она не делала ничего из этого. Принимала условия с той же спокойной точностью, с какой нашла зёрна в чужом шкафу.
— Есть стирать? — спросила она, не оборачиваясь.
Я поднялся в спальню, взял со стула вчерашнюю рубашку — белую, в которой встречал её на пороге, — и спустился. Она вытерла руки о полотенце и приняла рубашку обеими руками, как принимают то, что можно уронить.
И задержала. На секунду дольше, чем нужно, чтобы бросить вещь в корзину. Большой палец прошёл по шву манжеты, нащупал пуговицу — я застёгиваю их туго, на последнюю петлю — и остановился на ней. Она не поднесла рубашку к лицу и не посмотрела на меня. Только держала. Потом сложила рукав к рукаву и унесла.
Я решил, что она проверяет, не оторвана ли пуговица. Потом — что прикидывает, сколько стоит такая рубашка. Оба объяснения были разумными. Я ушёл к себе и минут десять не мог вспомнить пароль от собственного сервера.
Во вторник с утра она готовила обед. Я сидел на табурете у барной стойки — формально работал, фактически следил за её руками. Пахло дрожжами и тёплой мукой, как у бабушки на Молдаванке, когда мне было шесть.
— Ты любишь готовить? — спросил я.
Она не обернулась, но руки на мгновение замерли над миской.
— Смотря для кто.
— А для кого — нет?
Она принялась вымешивать тесто — с нажимом. На предплечьях проступили мышцы.
— Кто не видит: мой борщ или банка. — Она надавила на тесто сильнее. — И кто не говорит спасибо.
Она повернулась и вытерла руки о полотенце.
— А для кого — да? — спросил я.
Она посмотрела на подоконник, потом на меня.
— Кто смотрит, как я мешу. И не отворачивается. — Она сглотнула. — Кто пишет правила — и не пишет там: «ты должна мне нравиться».
Это она сказала без единой ошибки — так говорят фразу, которую долго носили с собой. И сразу вернулась к тесту, точно сказала лишнее. Помолчала. Добавила тише, миске:
— Для тебя — не знаю. Наверно... понравится.
— Узнаем, — сказал я.
Она не ответила. Тесто под её ладонями стало мягче, а движения — медленнее.
Весь день за стеной раздавались тихие, деловитые звуки — вода, пылесос, шаги. Ближе к вечеру в дверь кабинета постучали. Она стояла на пороге — ровно на пороге, ни шагом дальше — с подносом. Сандвич, кофе, стакан воды.
— Ти долго не виходил, — сказала она.
Я взял поднос. Сказал спасибо. Она ушла. Я держал кружку, вдыхал запах кофе — шоколадный, с ореховой горчинкой
Специальное предложение