Я поднялся, прошёл к столу и выдвинул ящик. Коробочка с кольцом лежала сверху. Под ней, под старыми контрактами, — договор: «эксклюзивные услуги личного ассистента», пять лет, две подписи, печать нотариуса. На нём держалась её виза. Других бумаг между нами не было: всё остальное Мирча когда-то оговорил на словах. Я вернулся к порогу и порвал его при ней. Пополам. Ещё раз пополам. Бумага была плотная, дорогая и рвалась с трудом.
Клочки я положил на ту полоску паркета, что была между нами.
Она долго на них смотрела. Потом собрала — аккуратно, уголок к уголку, как складывала мои рубашки, — поднялась и ушла на кухню. Хлопнула крышка мусорного ведра. Потом её дверь.
На следующий вечер она постучала в десять, и «войди» я сказал раньше, чем стук затих.
Свою историю она рассказала не сразу. Три месяца я собирал её из фраз — по одной за вечер, после доклада, никогда целиком. Голос оставался ровным, как у человека, который читает вслух чужую книгу. Но над краем ошейника часто билась жилка.
— В семнадцать я забеременела, — сказала она однажды, и больше в тот вечер ничего.
Через неделю — продолжение:
— Он исчез через месяц. Мама сказала: рожай. Она не злая. Других слов не знала.
Про Флорина она говорила короче всего и смотрела при этом не мне в лицо, а на руки.
— Он кричал. Я брала его и ждала: сейчас придёт. То, что у всех приходит. — Она разгладила на колене фартук. — Не пришло. Пришла усталость. Когда ему было пять месяцев, я уехала. Мама его забрала. Я слала деньги, потом перестала. Мне было восемнадцать, я не знала, кто я. Это не объяснение. Просто факт.
Потом были Кишинёв и Бухарест, мужчины с обычными ожиданиями.
— Каждый хотел, чтобы я решала. Куда пойдём, что надеть, люблю ли я. Я не могла дышать.
Про первые наручники она рассказала без стыда, почти весело:
— Он попросил — спокойно, без нажима. Я сказала «да» раньше, чем подумала. Щёлкнуло — и я выдохнула. Первый раз за годы не держала воздух в себе.
Она помолчала и вдруг посмотрела на меня в упор.
— Только не ищи, откуда это. Не из Флорина и не из мамы. Мне это нравится. Причины пусть ищут те, кому не нравится.
Я, перечитавший когда-то все монографии по психологии БДСМ, какие нашёл, промолчал.
Мирча появился, когда у неё не осталось ни денег, ни сил. Контракт на три года — чёткий, по пунктам.
— Первый человек, который сказал вслух, что ему от меня нужно, и не прибавил ни слова, — сказала она. Когда три года кончились, она попросила ещё два. Сама. — Уйти я могла. Не хотела. Там всё было написано, а за то, что написано, не наказывают.
Потом Мирча показал ей в телефоне мою фотографию: «Есть человек. Сложный. Но честный».
— Ты смотрел не в объектив, а сквозь, — сказала она. — Я посмотрела и сказала «да». Я ехала за порядком. Не за тобой.
— В первую ночь я считала твои шаги, — сказала она в другой раз, между делом. — Когда ты от меня уходил. Четырнадцать. Потом слушала, как ты не идёшь обратно. А около двух внизу загудело. Я не знала, что это дорожка. Решила: думает. Хороший знак.
Про то, что было дальше, ей говорить было труднее всего.
— Ты закрывал дверь кабинета, а у меня вот здесь сжималось. — Она тронула себя под грудью. — Не как перед средой. Хуже. Власть я была готова отдать. Себя — нет. А ты начал брать именно это.
Членососка