Свет за шторами был белёсым, южным, не таким как дома. Я лежал на спине и смотрел в потолок, пока в ванной шумела вода. Дверь была закрыта на замок — щелчок я услышал чётко. Мой телефон лежал на тумбочке, экраном вниз. Я не хотел ни на что смотреть, ни о чём думать, но фраза уже крутилась внутри, как мелодия, которую не можешь заглушить.
Я повернулся на бок. Постель с её стороны была смята — простыня собрана складками, подушка вдавлена. Я смотрел на эти складки и думал: она помнит или нет? Что значит «странный»? Она подозревает? Или просто два раза проснулась с ощущением, которое не может объяснить?
Вода смолкла. Я быстро отвернулся к своей стороне, закрыл глаза.
— Артём, ты проснулся?
— Да, — я сел, потёр глаза. — Давно.
Я устал гадать. Пришло время идти на завтрак.
Завтрак был на первом этаже, в пристройке к холлу. Несколько столиков, пластиковые скатерти, буфетная стойка с термосами. Пахло свежим кофе и тостами. Мать налила себе кофе, мне — апельсиновый сок. Села напротив, обхватила чашку обеими руками. Лицо без косметики.
— Как спалось? — спросил я, потому что молчать было невыносимо.
— Странно, — она отпила кофе. — Но хорошо. Выспалась.
Я кивнул. Сердце екнуло. Опять странно.
— В смысле странно?
— Не знаю, — она посмотрела в чашку. — Обычно после такого... После таблеток в самолёте я потом днями отхожу. Голова тяжёлая, разбитость. Ты помнишь, я в прошлный раз, когда летали к бабушке — два дня приходила в себя.
Я помнил. Она тогда была вялой, заторможенной, засыпала на ходу.
— А сегодня — легко, — она подняла голову, и я увидел, что она смотрит на меня. Не в упор, а как-то сбоку, с прищуром. — Слишком легко. Вот это и странно.
Я поднял чашку с соком. Руки не дрожали — я следил за этим.
— Может, воздух. Южный.
— Может, — она не отвела взгляд. — Или... Может, это связано с моим сном?
Тишина длилась две секунды. Три. Четыре. Я чувствовал, как кровь приливает к ушам.
— В каком смысле?
— Не знаю, — она опустила чашку на блюдце. Фарфор стукнул по фарфору. — Мне кажется, во сне я... Неважно.
Она встала, подошла к буфету, стала резать хлеб. Я смотрел на её спину, и думал: она знает? Она чувствует? Или это просто утро после плохого сна, и она пытается собрать его по кускам?
Она вернулась с тостом и маслом. Села, стала намазывать, не глядя на меня.
— Ладно, — сказала она ровным голосом. — Мне к десяти. Выйдем в девять. Ты точно сможешь занять себя?
— Конечно.
— Не уходи далеко. Незнакомый город.
— Мам, мне не пять лет.
Она почти улыбнулась. Почти.
— --
В девять она вышла из ванной переодетая. Белая блузка с коротким рукавом, чёрная юбка чуть выше колена, туфли на невысоком каблуке. Волосы собраны в низкий хвост, тонкие серёжки. Пахла духами.
— Как я выгляжу? — спросила она, стоя перед зеркалом у двери.
— Нормально.
— «Нормально», — она скривила губу. — Спасибо, дорогой.
Дверь закрылась. Я остался один.
— --
Первый час я просто лежал. Потом ходил по номеру. Потом сидел на балконе, смотрел на стоянку, на дорогу, на далёкие жёлтые дома. Город был чужой, раскалённый, плоский. Я не хотел гулять, но оставаться в номере было невыносимо — кровать хранила запах её духов и что-то ещё, неуловимое, от чего у меня сжималось в груди.
Я вышел.
Улица была пустой и жаркой. Солнце стояло высоко, тени не было нигде. Я шёл и думал о ночи. О том, как её бёдра двигались навстречу моей ладони. О том,
Снова лето