она сжимается и расслабляется, как её тело работает вокруг моего — ритмично, глубоко, — и я не мог дышать, не мог думать, не мог ничего, кроме как чувствовать. Её. Внутри. Тепло, которое не было похоже на тепло руки или рта — это было тепло всего тела, тепло изнутри, и оно пульсировало, и я чувствовал, как моё сердце бьётся в горле, в ушах, в том месте, где мы соединены.
Она двигалась, и её дыхание сбивалось, и грудь поднималась и опускалась, и я смотрел на неё — на её лицо, на её тело, на то, как мышцы на её животе напрягались при каждом движении, — и я поднял руки и положил их на её грудь.
Маленькая, аккуратная — и теперь она была в моих ладонях, и я чувствовал её соски, твёрдые, упирающиеся мне в пальцы, и я сжал — не сильно, осторожно, — и она выдохнула, и выдох превратился в звук, и её бёдра дёрнулись, и она ускорилась.
Я лежал и она двигалась на мне, и я был внутри своей матери, и это было — невозможно, невыносимо, прекрасно, ужасно, — и это не имело значения, потому что она двигалась, и я двигался вместе с ней, и ритм нарастал, и её пальцы впились мне в грудь, и она дышала рвано, быстро, и я чувствовал, как внутри меня что-то собирается — тяжёлое, горячее, неудержимое.
Она наклонилась. Её волосы упали мне на лицо, и я чувствовал их запах — пот и что-то цветочное, что от неё всегда, — и её дыхание обжигало мне шею, и она двигалась быстрее, и я хватал её за бёдра, и вскидывался навстречу, и кровать скрипела, и мне было всё равно.
Она застонала — громко, не прикрывая рта, не сдерживаясь, — и её тело напряглось, и я почувствовал, как она сжимается вокруг меня, — волной, судорогой, — и это было концом, я не мог больше, я кончил внутри неё, и это было так сильно, что я перестал видеть, слышать, думать, — только белый шум и волна за волной, и я держал её за бёдра, и она падала на меня, и я ещё двигался в ней, и всё кончалось.
Она легла на меня. Тяжёлая, тёплая, мокрая. Её дыхание — частое, горячее — на моей шее. Её сердце билось у меня на груди, и я чувствовал его, и оно билось так же быстро, как моё.
Мы лежали.
Она не двигалась. Лежала на мне, и её вес придавливал меня к кровати, и я не хотел, чтобы она двигалась. Я хотел лежать так и чтобы это никогда не заканчивалось, и чтобы время остановилось, и чтобы мы остались в этом сером утреннем свете, в этом номере, на этой кровати, и чтобы мир снаружи перестал существовать.
Потом она перекатилась. Легла рядом — на спину, рядом со мной, — и мы лежали плечо к плечу, и смотрели в потолок, и молчали.
Я не знал, сколько прошло. Минута. Десять. Час. Время снова стало вязким, но по-другому — не страшным, а пустым, как воздух после грозы.
— Всё это время ты знала? — спросил я.
Голос был мой, но чужой. Хриплый, тихий, как у человека, который долго молчал.
Она повернула голову. Посмотрела на меня. И — улыбнулась. Не широко, не показательно. Уголки губ приподнялись, и в глазах появилось что-то, чего я не мог прочитать — нежность? насмешка? усталость?
— Это останется моим секретом, — сказала она. — Не все секреты нужно знать.
Я смотрел на неё. На её лицо — расслабленное, без напряжения, без той
Необычные похождения моей киски и её друзей. Часть - 11