сна. Не было бреда. Она была здесь, полностью, целиком, и она смотрела на меня так, будто уже давно.
И тогда я вспомнил.
Вспомнил всё разом, не по порядку — кусками, рваными вспышками. Её рука, тянущая мою. Ткань блузки, расстёгивающаяся под моими пальцами. Её дыхание — частое, рваное, потом ровное. «Возьми меня, любимый». Мои ладони на её бёдрах. Её запах. Её голос, который обломился на «почему ты…».
Она лежала под одеялом до плеч. Я помнил, что снял с неё юбку. И блузку. Одеяло скрывало всё, но я-то знал — под ним на ней только трусики.
Господи.
Она не могла не заметить. Проснулась — и на ней ничего, кроме белья. Она должна была почувствовать это сразу: ткань одеяла на голой коже, отсутствие одежды, в которой она заснула — и теперь она смотрит на меня, и она знает.
Паника началась не в голове — в животе. Холодный, плотный ком, который разросся за секунду и поднялся к горлу. Что сейчас будет? Разнос? Пощечина? Она сядет, отодвинется, крикнет — «что ты сделал, что ты со мной сделал, ты что, совсем…» — или нет, не крикнет, она скажет тихо, тем самым голосом, от которого хуже любого крика, голосом, который она использовала, когда я в двенадцать разбил её телефон и даже не признался: «Я очень разочарована, Артём».
Я сглотнул. Во рту было сухо, как после ночи с открытым ртом.
— Мам, — сказал я снова, и голос не слушался, — я…
Она продолжала смотреть.
Секунды шли. Или минута. Я не мог определить. Время стало вязким, как мёд, и каждая секунда тянулась, пока я ждал — чего? Что она сделает? Что скажет? Я лежал, не дыша, мышцы напряжены так, что спину начало сводить, и ждал удара, который уже летел ко мне.
Потом она моргнула. Медленно, как кошка.
— Какой же ты дурак, — сказала она.
Голос тихий. Хрипловатый, со сна. Не злой. Не холодный. Я не сразу понял слова, потому что ждал чего-то другого.
— Какой же ты дурак у меня, — повторила она, и уголок её губ дрогнул — не улыбка, что-то другое, что-то, что я не мог прочитать. — Мучаешь и себя, и меня.
Я не двигался. Не дышал. Перед глазами поплыло, и я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, пытаясь понять, о чём она — о чём? Она что, помнит? Она знала? Она всё это время — что?
— Мам, я…
— Тише.
Под одеялом её рука коснулась моего предплечья. По телу прошла волна — от места прикосновения вверх, через плечо, к затылку. Она потянула мою руку к себе, не резко, просто повела под одеялом. Ладонь легла на её тело.
Между ног.
И под ладонью не было ничего.
Ни ткани. Ни кружева. Ни резинки. Только кожа. Тёплая, гладкая, и — влажная.
Моя рука замерла. Пальцы — на ней, на этом месте, от которого у меня в голове выключилось всё, кроме гула, как от включённого на полную мощность усилителя, от которого вибрируют стены.
Она чуть прикрыла глаза. Не закрыла — прикрыла. Веки опустились наполовину, и я видел, как изменилось её дыхание — не испуг, не стыд, — просто вдох стал чуть глубже, и грудная клетка под одеялом поднялась чуть выше.
Я ждал. Ждал, что она скажет «стоп». Ждал, что отодвинется. Ждал, что это — проверка, ловушка, и сейчас она откинет одеяло и скажет: «Вот. Вот что ты хотел сделать, пока я спала. Вот что ты сделал».
Она не сказала.
Она чуть раздвинула ноги — едва заметно, на сантиметр, — и мой палец скользнул внутрь.
Я касался её. Мой палец — на ней, между складок, и
Мое страстное путешествие