Кирилл ещё с вечера знал, что цифры не сойдутся. Он сидел на краю своей кровати — той же, что стояла у стены с девятого класса, только простыня теперь была взрослая, без рисунка — и держал блокнот. Отец когда-то вёл все расходы столбиком, без фантазии. Сын вёл бюджет так же. На неделе сняли сумму «на жизнь». Часть должна была лежать в общем кошельке: на хлеб, на свет, на то, что нельзя откладывать до зарплаты матери. К ночи бумажки в кошельке ещё были. К утру осталась пустота, которую нельзя было списать на хлеб и на трамвай.
Он не искал умысла. Она теряла. Теряла ключи, теряла дни рождения чужих детей, теряла нить разговора на работе и, как выяснилось снова, теряла деньги так, будто они умеют вставать и уходить сами. Кирилл прошёл квартиру тихо, босиком. Кухня. Ящик стола. Карман халата на крючке. Полка в прихожей, куда она «на минутку» складывала всё, что мешало рукам. След нашёлся сам собой и был обиднее любой пропажи: кошелёк на кухонном столе, открытый, как рот человека, которому нечего сказать. Внутри — мятые купюры и недостача на ровном месте. Она не помнила, куда делась остальная часть. Он это уже знал по её лицу заранее, ещё не видя лица.
Кирилл застегнул кошелёк, положил рядом то, что осталось, и понял, что этот разговор больше нельзя откладывать. Ему было девятнадцать. Он учился. По вечерам подрабатывал. Высокий, худощаво-атлетичный, не качок — просто человек, которому приходится держать спину прямой, когда внутри всё просит сесть и сделать вид, что порядок в доме как-нибудь сам сложится. Голос мог сорваться. Рука могла дрогнуть. Отступать было нельзя. Иначе, как он считал, развалится не бюджет семьи — развалится всё, что после отца ещё называлось семьёй.
Он вышел на кухню в светло-серой футболке и тёмно-синих джинсах. Босиком. За окном было светло, но по-осеннему не жарко. Кружевная занавеска почти не шевелилась.
Ирина стояла у стола босиком, в махровом халате цвета пыльной розы, со стаканом остывшего чая. Пояс держался, а полы уже нет: разошлись сами, как расходились у неё всегда, когда она считала, что дома можно не быть собранной. Белые трусы, незакрытая грудь, брови домиком — для неё это был просто утренний вид. О чём будет разговор, она ещё не знала, но тяжесть уже чувствовала: ту самую, что бывает перед выговором на работе, в кабинете шефа, только ближе и оттого стыднее. Этим утром сына ещё как будто не было, и она успела постоять одна со своей тревогой — привычной, рассеянной, без точного имени.
— Чай стынет, — пробормотала она, не глядя на дверь. — Я сейчас... сейчас только допью и уберу. На работе опять этот... не важно, ерунда.
Кирилл остановился в проёме. Взгляд сам скользнул ниже ворота халата — на то, что она оставила открытым без мысли о нём, — и тут же отскочил к окну, к тюлю, к плитке-кабанчику, к кастрюле на плите. Тело отзывалось раньше мысли. За этот отклик он злился на себя сильнее, чем на неё. Она не кокетничала. Она просто жила в квартире, где вырос он, так, словно правила существовали только для чужих.
— Мама, сядь, — сказал он. Голос вышел тише, чем он готовил ночью. — Нам надо поговорить. Разговор будет долгим.
Она мотнула головой, попыталась усмехнуться — привычная защита, лёгкая, почти бытовая.
— Ты опять с лицом как у участкового. Кирюш, ну что случилось-то? Я только вчера с работы еле выбралась, мне бы...
Она небрежно свела полы халата и поставила стакан на стол. Полы тут же разошлись
Михаил