могла найти квитанцию, которая лежала в том же ящике, куда ты кладёшь «всё важное».
— Два-три случая не делают из меня чудовище.
— Они делают из дома место, где никто не уверен, что утро закончится так, как началось. Я не требую казармы. Я требую, чтобы деньги не исчезали и чтобы чайник не был лотереей.
Ирина теребила пояс халата, не затягивая его. Пальцы знали узел и всё равно оставляли его слабым. Кирилл сглотнул. Следующее давалось тяжелее разговора про бюджет, потому что касалось не счёта, а того, как она сидела сейчас, в этом же халате, в этой же кухне, и считала это нормальным.
— И халат.
Она моргнула, будто он вдруг заговорил о погоде на другой планете.
— Халат? Ты что, мальчик? Это дом. Мы семья. Я не перед гостями.
— Мне не десять. Тебе всё равно, что я вижу тебя так каждый день. Мне стыдно на собственной кухне. Я не должен каждый день сбиваться с мысли, потому что тебе лень завязать пояс. Это не про то, что ты меня соблазняешь. Ты не соблазняешь. Тебе просто всё равно. Это то же отсутствие порядка, что и с деньгами. Ты не держишься правил и удивляешься, что дом из-за этого расползается.
Ирина вспыхнула — злее, чем из-за кошелька.
— Ты меня в этом обвиняешь? Что, по-твоему, я хожу так специально? Привыкай, мы не в гостях. Ты вырос в этом доме.
— Привыкать к этому я не обязан. Я уже не мальчик. Когда халат на тебе расходится, я вижу голую грудь и твои трусы — и не могу на это не реагировать, как бы ни злился на себя. С сегодняшнего дня при мне халат завязывать. Мелкое правило. Как не оставлять чайник.
— Ерунда. Полная ерунда. Ты из-за халата сейчас лицо такое делаешь?
— Из-за правил. Халат — только самая видимая деталь.
Он не спорил с ней про тело. Не говорил, что она красивая. Не говорил, что ему от этого жарко. Говорил про правила и смотрел в стол, потому что смотреть ниже ворота значило проиграть себе в ту же секунду.
Ирина покачала головой, и в смешке уже слышалась растерянность.
— Ты с ума сошёл. Совсем.
Кирилл не поднял голоса. Пауза была нужна ему самому.
— Пока был отец, в доме был человек, которому ты умела уступать. Был строй. Не идеальный, не сказочный — строй. После него каждый делает что хочет. Анархия не выглядит как свобода. Она выглядит как пустой кошелёк, как выговор на работе и как ты босиком на этой кухне с открытым халатом, когда сыну уже не десять и ему приходится делать вид, что он мебель.
Упоминание отца легло между ними тяжело. Ирина стихла. Пальцы замерли на поясе.
Кирилл говорил осторожно, выбирая слова, как ступени в тёмной лестнице, где одна ошибка — и всё станет обвинением, которого он не хотел произносить.
— Ты не виновата в его смерти. Я этого не говорю. Слышишь? Но тогда тоже хватило одной задержки, одной забытой вещи — и уже нельзя было вернуть назад. Я не хочу, чтобы в следующий раз мы снова заплатили так дорого. Ни ты. Ни я. Ни этот дом.
У неё задрожал подбородок. Голос стал почти детским — не по тембру, по беспомощности.
— Не надо про него. Пожалуйста. Кирилл, не надо.
— Надо. Потому что без этого разговор пустой. Ты умела подчиняться строю дома, пока строй держал кто-то старше. Теперь этого человека нет. Теперь этот человек — я. Не потому что я захотел им быть. Потому что больше некому, и нотации от тебя отскакивают.
Как я стал шлюхой