не стал гладить её по голове. Он стоял и не отступал, хотя внутри всё просило сесть напротив, взять её руку и сказать «ладно, в другой раз». Другого раза, который сам себя исправит, уже не было. Это он понял по кошельку.
— У друга отец держит дом, — сказал он после паузы. — Не орёт через стенку. Держит. В других семьях кто-то наказывает жену. Кто-то — девушку. Когда у меня была девушка, я ставил границы и устанавливал правила. Я говорю это не чтобы хвастаться. Это довод. Без правил всё расползается, даже если люди любят друг друга. Ты не моя женщина. Ты моя мама. И ты живёшь под этой крышей. Я не затем это беру на себя, что мне нужна власть над тобой. А потому что иначе дом развалится, и ты это уже почти сделала деньгами и работой, сама того не желая.
Ирина вскинулась так, что диван скрипнул.
— Наказывает? Ты сейчас про что говоришь? Про ремень, что ли? Про то, что я должна...
— Про порку. Ладонью. Сегодня — за пропажу денег. Дальше — каждая суббота профилактически, даже если неделя тихая. И внепланово, если снова будут проблемы. Не ремень. В первый раз только рукой.
Она смотрела на него так, словно он заговорил на языке, которого в этой квартире никогда не было. Потом пришёл смех — короткий, высокий, почти истерический.
— Ты с ума сошёл. Я твоя мать. Ты хочешь меня через колено? Как девчонку? Как... Кирилл, посмотри, что ты несёшь.
Ему было стыдно. Ладонь на купюрах слегка дрожала, и он придавил бумажки, пряча дрожь в жест.
— Мне не нравится. Мне тоже стыдно. Я всё равно это сделаю.
— Потому что я ходила в халате? Потому что какая-то сумма не на месте, и я не помню, в магазине она или в ящике?
— Потому что слова не работают. Ты отмахиваешься. Потом защищаешься. Потом обещаешь. Через два дня то же самое. Ты не хочешь ошибаться и всё равно ошибаешься. Как взрослый ребёнок. Нотации тебе не помогают. Нужно, чтобы тело тоже помнило — и не раз, а постоянно. Не из жестокости. Ради порядка.
Она встала с дивана и сразу села снова, будто ноги не договорились с головой.
— Хорошо, я исправлюсь. Буду записывать каждую купюру. Буду завязывать этот чёртов халат. Только не это. Кирилл, посмотри на меня. Это дикость. Это не семья, это...
— Я так решил. Ты меня об этом не просила, я и не ждал. Можешь ещё раз сказать, что ты моя мать, — я и так это знаю. Ты ею и останешься. Я не делаю тебя своей женщиной. Слышишь? Не делаю. Ты моя мама. И ты живёшь здесь.
Стыд у неё смешался с остатками злости. Она закрыла лицо ладонями, потёрла глаза, убрала руки. Взгляд был мокрый и злой.
— Дома это одно. А ты хочешь поставить меня и смотреть нарочно. Не мельком, не потому что халат разошёлся, — специально. Мне от этого стыдно.
— Разница в том, что теперь это будет не случайность утром, а правило. Не потому что мне это приятно. Потому что иначе ты снова решишь, что отделаешься словами.
Тишина стояла долго. За стеной у соседей включили воду. Кто-то смеялся далеко, в другой жизни. Ирина смотрела на кошелёк, как на приговор, который нельзя обжаловать: цифры не умеют врать так, как умеет память, когда ей стыдно.
— Я твоя мать, — сказала она уже тише, почти умоляя. — Ты не имеешь права.
— Имею, если ты признаёшь, что глава теперь я. Если не признаёшь — скажи прямо. Тогда
Девушка моей мечты