ровное, чуть учащённое. Он стоял рядом. Она не видела его — стояла, нагнувшись, спиной, — но чувствовала тепло его тела и его взгляд.
— Можно... — она сглотнула, —. ..можно мне прикрыться?
— Нет, — сказал он.
— Лёш...
— Стой так. Это тоже для воспитания.
Она стояла, нагнувшись. Дневной свет из окна падал на стол и на её спину, и каждый угол был виден, и она стояла в центре этого света — в майке, с обнажённым низом, с горящей кожей, с пластырем на ягодице, и не могла ни спрятаться, ни отвернуться, ни закрыться. Она слышала тиканье часов на стене. Гудение холодильника. Шум воды в трубах. Мир продолжал существовать вокруг неё, пока она стояла так, и это было невыносимо.
Она не знала, сколько прошло. Минуту. Две. Может, пять. Леша стоял у стола и ждал. Она слышала, как он убирает шприц, закрывает спирт, складывает вату. Деловые, ровные звуки.
Потом он подошёл.
— Всё, — сказал он. — Одевайся.
Она не двигалась. Не могла.
Он опустился рядом. Она почувствовала, как его пальцы берут край штанов с бельём. Он поднял ткань — медленно, аккуратно. Провёл по её ногам, по бёдрам. Натянул на пояс. Елена стояла, вцепившись в край стола, и чувствовала, как ткань ложится на горящую кожу, и как стыд не уходит, а просто становится тише — как шум за стеной, который ты знаешь, но не можешь остановить.
— Всё, — повторил он. — Пойдём.
Он взял её за плечо и повёл из кухни. Она шла, и каждый шаг отдавался теплом в ягодицах, и она чувствовала себя ребёнком, которого ведут за руку, и ненавидела это, и не могла ничего сделать.
— --
На следующий день Елена пришла на работу раньше обычного. Села за стол, включила компьютер, открыла почту. Пальцы на клавиатуре дрожали.
Ирина появилась в девять. Повесила пальто, села за свой стол, включила монитор. Подняла голову, посмотрела на Елену.
— Ты сегодня... — она помолчала, подбирая слово, —. ..другая.
Елена кивнула. Не знала, что сказать.
В обед, когда они остались одни в кухонном уголке, Ирина налила кофе и села напротив. Елена держала кружку обеими руками — так же, как вчера, — и пар оседал на её пальцах.
— Вчера Леша сделал укол, — сказала Елена. Тихо, почти шёпотом. — И ладонь применил.
Ирина не изменилась в лице. Она кивнула, медленно отпила кофе.
— Ты пыталась отказаться? — спросила она.
— Да. Он не дал.
— Ты просила остановиться?
— Да.
Ирина поставила кружку. Она смотрела на Елену, и в её взгляде было что-то, чего Елена не могла прочитать — не осуждение, не жалость, а какое-то узнавание.
— У меня каждую субботу, — сказала Ирина. — Раз в неделю. Знаю, когда это будет, к чему готовиться. У тебя пока острее. Новое.
Елена молчала. Она думала о том, как стояла в кухне — обнажённая, нагнувшись, горящая, не имеющая права закрыться. И о том, что Ирина проходит это каждую неделю. И о том, что Ирина стоит ровнее, работает чётче, не забывает.
Ирина поправила блузку — манжеты, воротник, плотнее, ровнее. Жест привычный, бытовой. Но Елена видела в нём что-то, чего не видела раньше: не поправление одежды, а проверку. Проверку того, что всё на месте, что всё так, как должно быть.
Ирина мысленно отметила, что её суббота наступит. Елена увидела это в её глазах — короткий, тяжёлый взгляд, направленный внутрь себя, — и отвела свой.
Кофеварка зашипела. Кухня была ярко освещена. За стеной кто-то печатал на клавиатуре. Мир продолжал существовать.
Мокрая История