снова, как только пальцы ослабли. Для неё это не было жестом. Для него — было ежедневным сбоем, который копился месяцами.
Он положил на светлый деревянный стол кошелёк и оставшиеся купюры. Кожа кошелька была потёртой, знакомой с детства. Бумажки легли неровно, будто сами стеснялись своей малости.
Ирина опустилась на край цветочного дивана, ближе к столу. Халат снова открылся на груди. Она вскинула обе ладони — жест человека, которому нечего положить в ответ на стол, где уже лежали кошелёк, оставшиеся купюры и посуда. Кирилл не сел. Ладонь придавила бумажки, взгляд держал на дереве столешницы, не ниже.
— Деньги, — сказал он. — Часть того, что было на неделю после того, как сняли, не на месте. Ты помнишь, куда делась эта сумма?
Ирина моргнула, и защита включилась раньше мысли.
— Ты с ума сошёл? Может, в магазине сдачу не доложили. Может, выпало, когда сумку ставила. Может, на работе в ящик сунула и забыла. Опять допрос с пристрастием, да?
— Это не допрос. Это разговор о том, кто в доме держит порядок.
Она фыркнула. Фырканье вышло тонким, не уверенным.
— Я твоя мать, Кирилл. Не подчинённая и не девочка, которой считают карманные деньги.
— Ты моя мать. И ты живёшь здесь. У нас общий бюджет, и твоей зарплаты на дом не хватает не только потому, что мало платят. Часть денег исчезает на ровном месте, и я понимаю, что ты не делаешь это специально, именно поэтому нотации не работают.
Он не повышал голоса. Серо-карие глаза оставались на дереве стола, на фактуре купюр, на всём, что не было её грудью. Узкое лицо было усталым — не от ночи с блокнотом, от месяцев, в которых он уже произносил эти фразы про себя.
Ирина откинулась на спинку дивана, потом снова подалась вперёд. Босые ступни упёрлись в ламинат.
— Хорошо. Буду внимательнее. Запишу в блокнот. Положишь мне в телефон напоминалку, как ребёнку, если тебе так спокойнее. Только не надо этим тоном.
— На работе тоже «буду внимательнее»?
Она дёрнула плечом. Халат ещё чуть сполз. Кирилл сжал челюсть и не поднял глаз.
— Ты секретарь, — продолжил он. — Ты забыла напомнить начальнику о встрече. Гости уже сидели в приёмной, а он не был готов, и виноватой снова была ты. Ты перепутала время и отправила человека не туда. Ты отправила не тот файл — не черновик даже, чужой документ, который нельзя было выпускать из папки. Ты потеряла звонок, который надо было перенести, и человек ждал на линии, пока ты уже говорила о другом. Тебе уже делали выговор. Тебе уже было стыдно стоять перед кабинетом. Это не мелочь «ну дома я такая». Этим мы живём. Крыша, свет, хлеб. Из-за твоей рассеянности мы теряем не только деньги.
Щёки у неё покрылись неровными пятнами. Руки снова развелись в стороны, ладонями вверх.
— Все ошибаются! Ты думаешь, мне приятно стоять перед ними, как девочке, которую поймали с двойками в дневнике? Я не специально, Кирилл. У меня с детства так. Отец твой ещё говорил...
— Отец не только говорил. Он ещё и держал порядок в доме. Это разные вещи.
Она замолчала на полуслове. Кирилл дал тишине лечь и перешёл к дому — коротко, тем, что оба и так помнили.
— Дома то же самое. Чайник на включённой конфорке, пока ты ищешь телефон в другой комнате. Кружки на подоконнике по три дня. Соседи снизу стучат, когда ты орёшь в трубку и материшься так, будто никому не слышно. Вчера разбила блюдце и оставила осколки «на потом». Затем наступила сама и ругалась на блюдце. Перед этим неделю не
Одна в бане для двоих