— Может, я просто пока не готова. Может, если ещё немного...
— Мам. — Он посмотрел на неё. Лицо ровное, уставшее. — Ты сама попросила. Ты сама согласилась. Наклонись нормально и не дёргайся.
Она опустила голову. Дыхание стало частым и мелким.
— Спусти штаны, — сказал Леша. — Ровно настолько, чтобы оголить место укола. Не надо снимать полностью.
Елена не двигалась. Пальцы лежали на столе, и она не могла заставить их шевелиться.
— Мам.
Она подняла руки. Пальцы нашли край спортивных штанов. Дрожали. Она потянула ткань вниз — чуть, на несколько сантиметров. Ягодица обнажилась — левая. Холодный воздух коснулся кожи, и она почувствовала, как всё тело напряглось в одном усилии не сжаться, не закрыться.
— Лёш, пожалуйста, может...
— Глубоко вдохни.
Он протёр кожу ватой со спиртом. Она вздрогнула от холода — резкого, пронизывающего. Кожа сжалась, и Елена зажмурилась, и вцепилась пальцами в край стола.
— Вдох.
Она вдохнула. Игла вошла.
В тот же момент она дёрнулась. Рука сама потянулась назад, пытаясь закрыться. Леша резко остановился, но игла уже была в коже. Он дожал поршень и вынул иглу.
— Мам.
— Я не могу, — сказала она. Голос дрожал. — Лёш, я не могу, пожалуйста...
Он наклеил пластырь. Помолчал.
— Я чуть не сломал иглу. Это опасно. Если бы ты дёрнулась сильнее — игла могла остаться в тебе.
Елена стояла, нагнувшись, и не отвечала.
— Ты сама попросила, — сказал он. — И ты сама согласилась идти до конца. Сейчас я тебя накажу. Потому что так нельзя.
Он положил шприц на полотенце.
— Наклонись. Локти на стол.
— Что?
— Наклонись.
Елена нагнулась. Локти легли на столешницу, голова опустилась. Ноги не слушались. Она стояла перед ним — в майке, в спортивных штанах, босиком на кухонном линолеуме, и чувствовала, как всё тело дрожит мелкой дрожью, которую невозможно остановить.
Леша подошёл к ней. Она видела его близко — широкие плечи, спокойные глаза, короткие светлые волосы. Он положил руки на край её штанов.
— Нет, — сказала она. — Лёш, нет, подожди...
Он потянул штаны вниз. Вместе с бельём. Ткань сползла по бёдрам и собралась у колен. Бирюзовые трусики остались натянутыми поверх штанов. Елена стояла, нагнувшись, и нижняя часть её тела была обнажена, и она инстинктивно хотела прижать руки, но они уже лежали на столе, и спрятаться было некуда.
— Лёшенька, пожалуйста...
Он встал сзади. Она слышала его дыхание. Она стояла, нагнувшись, спиной к нему и чувствовала его взгляд на своей коже, на пластыре, на покрасневшем месте, и стыд — тупой, тяжёлый, давящий — поднимался откуда-то из живота и заливал лицо, шею, грудь.
Первая ладонь пришла снизу.
Звук — плоский, резкий. Жар — мгновенный, обжигающий. Елена вскрикнула и подалась вперёд, но его рука легла ей на поясницу, удерживая.
— Лёш!
Вторая. Точно туда же. Тепло ладони отпечаталось на коже, и она почувствовала, как кожа горит, и как тело непроизвольно дрожит.
— Стой ровно, — сказал он.
— Лёшенька, пожалуйста, хватит, я больше не буду, я...
Третья. Четвёртая. Она сбилась со счёта. Ладонь была тяжёлой, плотной — не хлёсткой, а давящей, и каждый удар посылал волну жара вперёд, в живот, в бёдра. Елена стояла, вцепившись руками в край стола, и чувствовала, как слёзы текут по лицу, и как дыхание рвётся, и как стыд — не боль, а стыд — заполняет всё. Он стоял сзади и смотрел.
— Ты дала слово, — сказал он. И ещё раз — твёрдо, ровно. Ладонь отпечаталась на коже, и Елена зажмурилась, и из горла вышло что-то между стоном и всхлипом.
История 11. Эксби девочка Алиса. Настоящая эксби. Часть 4