Елена кивнула. Она помнила. Ирина тогда казалась человеком, который медленно тонет и даже не барахтается — просто идёт ко дну с открытым ртом.
— Кирилл взялся за это, — сказала Ирина.
Она произнесла имя сына так, будто называла не человека, а некую функцию. Елена почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Что значит — взялся?
— Порядок. Дисциплина. Отчёт. — Ирина говорила тихо и ровно. — Каждую субботу — проверка. Что сделано, что не сделано, где ошибки.
— И что, если ошибки?
Ирина не ответила сразу. Она повернула кружку на столе — медленно, обхватив её ладонями. Потом посмотрела на Елену, и в её взгляде было что-то, чего Елена раньше не видела: не страх, не стыд, а какое-то усталое принятие.
— Сначала наказывал ладонью, — сказала Ирина. — Потом ремнём, если ошибки повторяются. И стыд. Не только боль. Стыд — когда стоишь и не можешь закрыться. Это часть процесса.
Елена не нашла, что ответить. Она чувствовала, как сердце стучит в горле, и кофе в её руках дрожал мелкой рябью.
— Ты пыталась отказаться? — спросила она.
— Конечно. — Ирина почти улыбнулась, но губы дрогнули. — Пыталась. Спорила. Объясняла. Доказывала. Это бесполезно, Лена.
— Бесполезно?
— Он не отступает. Не потому что ему нравится. А потому что... — она замолчала и сглотнула, —. ..потому что так надо.
Елена смотрела на свои руки. Кожа на пальцах покраснела от горячего кофе. Она думала о холодильнике дома, где на нижней полке, за банкой огурцов, лежали шесть ампул. Она думала о том, как в последний раз сидела в процедурном кабинете поликлиники — белые стены, запах спирта, медсестра с каменным лицом, и как она в какой-то момент просто встала и ушла, потому что не могла.
Она думала о головных болях, которые возвращались каждую неделю. О том, как руки немели по утрам. О том, как Леша смотрел на неё в последний раз, когда она отказалась ехать на очередной приём — не со злостью, а с тем же усталым, собранным выражением, которое она сейчас видела на лице Ирины.
— Ир, — Елена подняла глаза, — ты считаешь, это правильно?
— Я считаю, что иначе не работает, — ответила Ирина. И в её голосе не было ни бравады, ни жалости к себе. Просто факт.
— --
Вечером Елена стояла на кухне и смотрела на холодильник.
Леша сидел в комнате, делал что-то за ноутбуком. Через приоткрытую дверь виднелся свет экрана и силуэт его головы — коротко стриженные светлые волосы, плотные плечи. Он был спокойный, её сын. Ответственный. Устал от неё — она это знала. Устал возить её в поликлинику, устал уговаривать, устал смотреть, как она срывается и убегает.
Она подошла к холодильнику. Открыла. Ампулы лежали там, где она их спрятала, — в пластиковом контейнере с надписью «Овощи». Шесть штук. Препарат, который ей назначили после последнего обострения, когда онемение дошло до пояса и она два дня не могла нормально ходить. Не смертельно. Но нельзя пропускать.
Она взяла одну ампулу в руку. Холодная, тяжёлая. Пальцы дрогнули.
— Леша, — она позвала из кухни. — Можно тебя?
Он появился в дверях через несколько секунд. В футболке и спортивных штанах, босиком. Лицо ровное, без эмоций.
— Что случилось?
— Я хочу поговорить. Про уколы.
Он не сел. Прислонился к косяку двери, скрестил руки. Ждал.
— Я говорила с Ириной сегодня, — сказала Елена. — Она рассказала, как Кирилл взял на себя порядок в их доме.
— И?
— И я подумала. — Она поставила ампулу на стол. Та звякнула о столешницу, и звук показался ей оглушительным. — Я подумала, может,
Ирония судьбы 4, или потрясающий девичник