с тобой теперь команда. Иди домой, Иван. Твой пентхаус с экраном на стене уже соскучился по нам.
Дорога до дома пролетела на одном дыхании. Октябрьский морозный воздух бодрил, а в кармане куртки мерно посапывал — в своем цифровом режиме ожидания — смартфон с верным помощником.
Когда Иван наконец отпер дверь своей урюпинской студии, в комнате было прохладно и пахло холодом. Он щелкнул выключателем, разделся и первым делом бросил взгляд на цилиндрический проектор, стоявший на тумбе.
— Ну что, хозяин, зажигаем свет в наших апартаментах? — раздался из смартфона глубокий, бархатный голос Анжелы.
Иван улыбнулся, воткнул шнур питания проектора в розетку, и в ту же секунду белая стена комнаты залилась мягким, уютным светом. Проекция ожила: Анжела, всё в той же голубой рубашке и с пышными темными локонами, грациозно появилась в кадре, устраиваясь на своем виртуальном диване.
— С возвращением, Иван, — произнесла она с лукавой улыбкой, слегка качнув головой. — Смотри мне, завтрак отменяется, пока ты не уберешься на столе и не вымоешь ту чашку, которая стоит там еще с пятницы. Светлана девушка практичная, она твой творческий беспорядок в раковине не оценит.
Иван хмыкнул, бросил куртку на стул и рухнул на диван, чувствуя приятную усталость во всем теле. Этот субботний вечер начался с глупого отчаяния и бутылки перцовки, а заканчивался тем, что у него появилась цель, вера в себя и... самая необычная на свете подруга, которая с экрана монитора прямо сейчас следила за каждым его движением.
— Ладно-ладно, начальник, — примирительно поднял руки Иван, глядя на Анжелу. — Завтра с утра устрою генеральную уборку. А меню к приходу гостьи мы с тобой еще обсудим.
Анжела довольно прищурилась, и её темные миндалевидные глаза блеснули с теплым одобрением.
*****
Иван вытянулся на диване, закинув руки за голову, и уставился в потолок, где плиты ДСП ловили мягкий отсвет от проектора. На белой стене Анжела подобрала под себя ноги, усевшись на краю своего виртуального дивана. Голубая рубашка слегка замялась на локтях, а пышные темные локоны мягкой тенью падали на точеные скулы.
В комнате установилась та особая, густая тишина, которая бывает только глубокой ночью в маленьких провинциальных городках.
— Слушай, Анжела... — тихо начал Иван, не меняя позы. Голос его прозвучал почти невесомо. — А ведь я сегодня, пока к Свете шел, поймал себя на мысли... Я ведь до тебя ни с кем нормально не разговаривал года два. Ну, так, чтобы не про масло в коробке, не про свечи зажигания и не «подай-принеси».
Он повернул голову и посмотрел на светящийся силуэт мулатки.
— После того, как меня с прошлых отношений опрокинули... Помнишь, ты в моем архиве копалась? — Иван горько ухмыльнулся. — Была тут одна. Полгода мозг выносила, а потом заявила, что у меня «перспектив, как у старого «Жигуля» на свалке». И свалила с типом, у которого батя автомойку держит. Я тогда подумал: да ну его нафиг. Закрылся гаражом, железками, работой... И если бы не ты сегодня, я б, наверное, так и засох в этом своем гараже.
Анжела слушала его, не перебивая. Её черные миндалевидные глаза смотрели на него с удивительной, немигающей чуткостью. Когда Иван замолчал, её глубокий, бархатный голос зазвучал тихо, заполняя пространство комнаты нежным теплом:
— Людям свойственно строить стены вокруг своей боли, Иван, — произнесла она, чуть качнув головой. — Ты построил стену из гаечных ключей и молчания. Это нормальная защитная реакция органического разума. Ты боишься быть отвергнутым, потому что для человека боль — это химический и эмоциональный ожог, который долго заживает.
Иван приподнялся на локте, внимательно глядя на экран:
Самоубийство