Всю дорогу через лес я смотрел не на дорогу, а на подол жёлтого сарафана. На корнях «гольф» подбрасывало, подол съезжал у Аси с колен всё выше, а она держала руль двумя руками и не поправляла. Там, куда мы ехали, у мангала ждали мужики.
Сколько их будет, я не знал. Николаич прислал в пятницу ночью точку на карте, Дэнову дачу, и больше не написал ни слова.
Сарафан она выбирала утром при мне, долго, перед открытым шкафом, и надела последним, после джинсов и после платья в горошек. Бретели тонкие, плечи голые. Я смотрел на её колени и представлял на них чужой взгляд, не руку, только взгляд, и член у меня всю дорогу упирался в джинсы.
Мы доехали до калитки — и ни шагу дальше.
Ася не заглушила мотор.
Калитка стояла нараспашку, и со двора, поверх музыки из чьей-то машины, донеслось хриплое «ну-ка». Вдоль забора, носами в крапиву, стояли четыре машины.
Ася пересчитала их вслух, как пересчитывают сдачу.
— Четыре, — сказала она.
— Может, с жёнами.
— Может.
За калиткой был виден мангал и дым над ним. У мангала стоял Николаич, в майке, с шампуром, и смотрел на нас. Машину он узнать не мог, «гольфа» он не видел. Он узнал её за рулём. Не помахал. Опустил шампур и стоял.
Рядом с ним появился Дэн, без шапки, с пластиковым стаканом, что-то сказал ему и засмеялся. Николаич не ответил. На крыльце сидели ещё двое мужиков, которых я не знал. Женщин во дворе я не увидел.
Смотрела она не на Николаича, а на калитку.
— Выходим? — спросил я.
Я отстегнул ремень. Я правда собирался выйти. Всю пятницу я думал, как пожму ему руку, ту самую, широкую, и что скажу «здравствуйте», и больше ничего, и что мне этого хватит. Я хотел увидеть, как она будет сидеть за их столом. Больше я ничего не хотел, или говорил себе так.
Ася включила заднюю.
— Ась.
Она положила руку на спинку моего сиденья, посмотрела назад через плечо и сдала задом по узкой грунтовке, между крапивой и чужим бампером, метров пятьдесят, до развилки, ровно, не задев ни ветки. Николаич так и стоял у калитки. Потом его закрыли кусты.
На развилке она развернулась и поехала к трассе.
— Что случилось?
— Ничего.
— Мы же ехали.
— Там калитку не закроют, — сказала Ася. — Весь вечер будут ходить туда-сюда.
— И что?
— Значит, быстро.
До самого города она больше ничего не сказала. Я смотрел на неё сбоку и вспоминал февраль, кровать, мою дачную главу и её правку: женщина первым делом смотрит на дверь. Открыта — значит, быстро. Закрыта — значит, долго. Тогда я знал, что поправить. Теперь не знал даже, о чём это. Быстро — это плохо? Что там было бы с ней быстро? Или ей надо было долго? Годилось каждое.
Дома она вошла первой. Я закрыл за нами дверь.
— На ключ, — сказала она, не оборачиваясь.
Я повернул ключ. Ася вернулась ко мне, отвела меня от двери ладонью и встала к ней спиной, в тесной прихожей, между вешалкой и зеркалом. Взялась обеими руками за подол сарафана и подняла его до пояса.
Под сарафаном у неё не было ничего.
— С утра? — спросил я. Голос сел.
— С утра.
Я смотрел на её голый лобок, на полоску загара на бёдрах, на то, как она стоит, не опуская подола, и ждёт, и в голове у меня стояла моя собственная строчка из прошлой зимы, которую я написал про Нюту и про веранду: «они оба сразу поняли, что под сарафаном ничего нет». Она одевалась по моей главе. Для чужого
Дева