сходил неделю. Дэн с ключами от бытовки, живой, в двух шагах от меня. Николаич у ворот автодрома, «задом хорошо паркуется», и его взгляд, дольше, чем вспоминают. И сегодняшняя калитка, у которой он опустил шампур.
Не знал я немногого. Комментарий, ушедший в 21:14 с телефона, который был у меня в руке. Чай, который я выдумал, а она назвала неправдой, «но хорошо». На этом немногом я жил с июня.
А в апреле, в темноте, я сам попросил её о том, чтобы догадываться и не мочь проверить. Она мне это подарила. Спросить сейчас — значило его вернуть. «Да» забрало бы то немногое, чего я не знал. «Нет» забрало бы всё, что знал.
— Не буду, — сказал я.
Она смотрела на меня долго, как смотрит на макет, где всё сошлось. Потом смяла листок и бросила в ведро под раковиной.
— Хорошо, — сказала она.
Больше мы к этому не возвращались. Не потому, что боялись. Ответ мне предложили, и я отказался от него сам, вслух, одним словом. Это было моё.
Два года прошли ровно. В пятницу пицца на полу, из коробки. В субботу рынок. Агентство перевело Асю на удалёнку, я стал старшим сметчиком. «Гольф» возил нас в Ярославль к её родителям. Иногда, в гостях, когда какой-нибудь чужой муж танцевал с ней слишком близко, она потом в прихожей говорила мне на ухо «задом парковаться», и я знал, что до кровати мы не дойдём. Это было всё, что осталось от тех весны и лета. Мне хватало.
На третью весну позвонил Паша Рогов, с которым мы когда-то сидели в одном отделе. Он третий год работал в Венгрии, на стройке станции под Пакшем.
— Сметчики нужны, — сказал он. — Контракт на два года. Жильё дадут на первое время, потом сам найдёшь. Платят втрое против твоего.
Я пересчитал дважды. Вышло втрое.
— Корректору всё равно, где сидеть, — сказала Ася. — Лишь бы интернет.
«Гольф» пришлось продать: в Евросоюз на русских номерах не пускают. В последний вечер Ася спустилась к нему во двор одна и минут пять просидела за рулём, не заводя. Я смотрел из окна. Потом она поднялась и сказала, что у него, оказывается, не было имени, а теперь уже поздно.
Глава 17. Объяснительная
Пакш стоял на Дунае, маленький, жёлтый, с черепичными крышами и пустыми улицами после шести.
Квартиру мы сняли на втором этаже старого дома: две комнаты, кухня со столом у окна. За стеной спальни жила старуха-венгерка, которая здоровалась с нами «йо напот» и смотрела так, будто знает, что мы делаем за стенкой. Стена была тонкая. Она, наверное, знала.
Машину купили за восемьсот евро у монтажника, который уезжал домой: серый «сузуки», маленький, как табуретка на колёсах.
Русских в городе было много: на стройке работали тысячи наших, и в «Лидле» у кассы чаще звучало «пакет нужен?», чем венгерское. Был общий чат, «Пакш. Наши». Жён было мало. Мужики приехали одни, а жёны с детьми остались дома, в таких же городках при станциях: Нововоронеж, Удомля, Сосновый Бор.
Контора подрядчика стояла у площадки: белые модульные коробки в два яруса, курилка под навесом. Я сидел в сметном отделе с Пашей и двумя девочками из Твери. Цифры были те же, что дома, только за окном краны.
Ася первые месяцы работала, как раньше: агентство присылало тексты, она правила. В августе начальница написала ей, что тексты теперь сначала проверяет нейросеть, а людей зовут только на сложное.
— На сложное, — сказала Ася, закрывая ноутбук. — Нейросеть пишет «в течении недели». Через «и». Я проверяла.
Вечерами ей стало нечего делать. Я приходил в семь, и она
Разозленный муж