встречала меня в прихожей с таким лицом, будто весь день ждала, когда кто-нибудь скажет хоть одно слово с ошибкой.
Слово с ошибкой принёс Шабанов.
Шабанов был бригадир монтажников, пятьдесят два года, лицо как кирпич. Его бригаду поймали с мангалом за складскими контейнерами, на территории, где даже зажигалку носить нельзя. К понедельнику бригада должна была сдать объяснительную, а начальство решало, штраф это или отправка домой.
— Илюх, — сказал он мне в курилке. Я не курю, но в курилке у нас решается всё, и я стоял там с кофе. — Ты мужик грамотный. Глянь.
Объяснительная была на одном листе, от руки. «Мы бригада такая-то находились за контейнером номер такой-то с целью проверки мангала на устойчивость, т. к. мангал был куплен для личных целей и проверка его в жилых условиях не представлялась возможной ввиду...»
Я дочитал до «ввиду» и понял, что это отправка домой.
Вечером я положил листок перед Асей. Она прочитала первую строчку и засмеялась. Прочитала вторую и засмеялась так, что ей пришлось лечь лбом на стол.
— «С целью проверки на устойчивость», — сказала она в столешницу. — Илюш. Я это в рамку повешу.
— Их домой отправят.
Она подняла голову и вытерла глаза.
— Не отправят.
Она взяла чистый лист и карандаш. Карандаш у неё за три года никуда не делся, только теперь она им не закалывала волосы, а клала за ухо. Писала она двадцать минут и прочитала мне вслух: признаём нарушение, мангал не разжигали, привезли для субботы, спрятали по глупости, просим учесть, что за всё время на площадке нарушений у бригады не было.
— Они его разжигали, — сказал я.
— Ты там был?
— Нет.
— Вот и они не были, — сказала Ася. — Пусть перепишут своей рукой. Моим почерком не носи, начальство не дураки.
Бригаду не отправили. Штраф выписали только Шабанову, и тот ходил с ним гордый, как с медалью. Через два дня он поставил мне на стол бутылку сексардского красного.
— Жене. Скажи, от бригады.
— Сексардского, — прочитал Паша через плечо, по буквам, и девочки из Твери захихикали.
— Это город, — сказал Шабанов. — Тут рядом. Не ржите.
К концу сентября в конторе знали: у Илюхи жена любую бумажку выправит. Мне несли тосты, резюме, поздравления начальнику участка. Я приносил домой, Ася правила карандашом на полях и возвращала: переписать своей рукой.
— Ты им не пишешь? — спросил я как-то.
— Я правлю. Писать за людей — это другая работа. Там враньё начинается.
Она сидела на кухне вечером, в моей рубашке, с ногами на табуретке, над чьим-то резюме, с карандашом за ухом, и морщила нос над каждой ошибкой.
— Вы все пишете одинаково, — сказала она, не поднимая головы. — Все мужики. Как будто вас потом будут судить по каждому слову и вы заранее оправдываетесь. «Находились с целью». «В связи с тем, что». Ни в одной бумажке, Илюш, за месяц ни разу не было «я хочу». В резюме человек пишет «имею опыт», как будто опыт у него в кармане, отдельно от него.
— А как надо?
— «Я умею». — Она подчеркнула что-то карандашом. — Как будто сам отвечаешь.
Я подошёл сзади и положил ладони ей на плечи. Она откинула голову мне на живот и посмотрела на меня снизу вверх, вверх ногами.
— Мешаешь.
— Я знаю.
Рубашка на ней была застёгнута на две пуговицы. Я расстегнул обе. Она не убрала резюме со стола. Я наклонился и взял в ладони её грудь, небольшую, тёплую, и она сильнее прижалась затылком к моему животу.
С тещей по жизни