Женщину, которая не чувствовала ни стыда, ни раскаяния — только странное, тёмное, пьянящее возбуждение.
«Он пришёл к моему мужу. Он смотрел ему в глаза и хвалил меня. Он не боится. Ему нравится эта игра. Ему нравится знать, что он имеет меня под носом у мужа. И мне... мне это тоже нравится».
Она глубоко вздохнула и опустила руки. На губах снова появилась та самая загадочная улыбка.
— Хорошо, Константин Алексеевич, — прошептала она своему отражению. — В понедельник я покажу вам, насколько я старательная.
Она выключила свет в ванной и пошла в спальню, где её ждал ничего не подозревающий Максим. Ночь прошла спокойно, но Оксане снился изумрудный цвет — и руки Кости, расстёгивающие её платье.
Понедельник наступил быстрее, чем Оксана ожидала. Выходные пролетели как одно мгновение — наполненные домашними хлопотами, разговорами с Максимом о его новой должности, радостью за Никиту, который всё ещё светился от похвалы тренера. Но всё это время где-то на задворках сознания Оксаны жило предвкушение. И сегодня утром, надевая под серое форменное платье изумрудный комплект, она чувствовала себя почти невестой. Только невеста ждёт жениха, а она ждала хозяина.
В особняке было тихо. Галина Петровна, выдав Оксане список дел на день, удалилась в свои комнаты — у неё был выходной, и она планировала посвятить его чтению. Тётя Вера хлопотала на кухне. Хозяев не было: отец Кости уехал на деловую встречу, мать — на благотворительный завтрак. Дом принадлежал только им двоим.
Оксана как раз заканчивала с уборкой в малой гостиной, когда услышала знакомые шаги. Костя спустился по лестнице — в домашних брюках и светлой футболке-поло, с телефоном в руке. Он выглядел расслабленным, но в его глазах, едва он увидел Оксану, зажёгся знакомый огонёк.
— Оксана, — произнёс он, останавливаясь в дверях. — У меня в комнате небольшой беспорядок после выходных. Зайдите, приберитесь. Я пока поработаю за столом.
Она кивнула, опуская глаза, но в уголках её губ пряталась улыбка.
— Конечно, Константин Алексеевич.
Она взяла корзину с чистящими средствами и поднялась наверх. Костя уже сидел в кресле у окна с ноутбуком на коленях — делал вид, что занят. Но Оксана знала: он не работает. Он наблюдает.
И она начала представление.
Она двигалась по комнате с той особой, чуть замедленной грацией, которой научилась у самой себя — новой себя. Она знала, что платье обтягивает её фигуру ровно настолько, чтобы оставлять простор для воображения. Знала, что при каждом шаге ткань натягивается на ягодицах. И она использовала это.
Проходя мимо книжного шкафа, она чуть покачивала бёдрами — не вульгарно, но достаточно, чтобы это заметил тот, кто смотрит. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на своих ногах, на том месте, где край платья касался её коленей. И она продолжала.
Потом она наклонилась — медленно, плавно, — чтобы поднять с пола невидимую пылинку. Платье поползло вверх, открывая кружевной край чулка и — на долю секунды — изумрудную полоску трусиков. Тех самых. Костя, она знала, заметил.
Она выпрямилась и, бросив на него короткий, игривый взгляд через плечо, проследовала к туалетному столику. Там она снова наклонилась — теперь уже глубже, упираясь ладонями в стол, якобы протирая зеркало. Платье задралось до середины бёдер, демонстрируя изумрудное кружево во всей красе.
— Оксана, — раздался за её спиной голос Кости. В нём не было ни капли рабочей интонации. Только интерес. Только предвкушение.
Она обернулась, изображая невинное удивление.
— Да, Константин Алексеевич?
— Что это на вас? — он указал взглядом на её бёдра, где из-под задравшегося платья виднелся край изумрудных трусиков. — Я не припомню такого в униформе.
Собственность банного комплекса "Егерь" или плата за чужие ошибки