Дом стоял на краю посёлка, там, где асфальт заканчивался и начиналась грунтовка, размытая осенними дождями в бурую кашу. Участок был большой, неухоженный по периметру, но с аккуратным газоном посередине — единственное, что Ирина Ивановна держала в порядке с фанатичным упорством, потому что газон был виден из окна её кабинета, а кабинет она оборудовала на первом этаже три года назад, когда окончательно перебралась из съёмной квартиры в Подольске сюда.
Кириллу было восемнадцать. Он учился на первом курсе меда, но учился так, будто делал одолжение — сидел над анатомией до трёх ночи, выучивал, сдавал, забывал. Внутри у него всё время гудело тихое, ровное напряжение, как трансформаторная будка за забором: гудит и гудит, никто не замечает, все привыкли.
Мать он любил и боялся одновременно — не того страха, когда ждут ремня, а другого, когда просто знаешь, что человек рядом видит тебя насквозь и презирает за то, что видит.
Ирина Ивановна была андрологом. Три поколения врачей: дед — хирург в районной больнице, мать — гинеколог, она — андролог, сначала в НИИ, потом частным порядком, потому что в частном порядке платили в пять раз больше и не заставляли писать отчёты. Ей было тридцать восемь, и с каждым годом она действительно становилась всё более видной — не в смысле косметики, а в смысле породы. Высокая, плечи прямые, осанка человека, который никогда не сутулится, потому что сутулиться — удел тех, кто извиняется. Волосы тёмные, коротко стриженные, с проседью у виска, которую она не закрашивала из принципа. Глаза серые, тяжёлые. Когда она молчала, людям становилось неуютно.
Молодость у неё была такая, что вспоминать стыдно и приятно. В восемнадцать она залетела от парня по имени Вадик, который играл на гитаре в переходе у вокзала и умел говорить красивые вещи ровно до того момента, как узнал про беременность. Потом он пропал — не сбежал с криками, а просто перестал брать трубку, перестал отвечать, растворился, как сахар в кипятке. Родители — оба врачи — поставили ультиматум без сантиментов: либо она берётся за голову, учится, становится врачом, живёт по-человечески, либо пусть не рассчитывает ни на копейку. Ни на квартиру, ни на помощь с ребёнком, ни на «посиди с ним, пока я на паре».
Она взялась. Стиснула зубы и взялась так, что к третьему курсу о её разгульной жизни напоминали только татуировка на лопатке и манера курить в форточку. С мужиками после Вадика было покончено почти полностью — короткие связи случались, но она их не тянула, не вкладывалась, рубила сразу. А потом и вовсе перестала: работа, ребёнок, ипотека, некогда.
Кирилл вырос в этом режиме. Он не помнил, чтобы мать когда-нибудь сидела с ним просто так, без дела. Она проверяла дневник, проверяла зубы, проверяла температуру — и уходила к себе. Он привык.
Проблема началась класса с девятого и сначала не выглядела проблемой.
Мальчишки в раздевалке хвастались: кто за сколько минут, кто сколько раз за ночь. Кирилл кивал и молчал. У него было иначе — он брался за дело с энтузиазмом, доводил себя до нужной кондиции, и... ничего. Тянулось это сорок минут, час, иногда два. Он бросал, потом начинал снова, злился, сжимал зубы, и вот тогда, измученный, почти на пределе, получал разрядку. Один раз за вечер. Иногда — ни разу, и тогда оставался с этим липким, обманутым чувством, будто его надули.
Он решил, что с ним что-то не так в самом грубом, окончательном смысле. Что он сломан. Что любая девушка, с которой он когда-нибудь попробует, через полчаса начнёт смотреть на потолок, а через час
Райские наслаждения