скажет: «Ну ты чего?» — и он умрёт от стыда прямо там, на простынях.
От этого росла тревога. Тревога росла, а вместе с ней и проблема: он ложился в кровать уже заранее проигравшим, с мыслью «сегодня опять не выйдет», и она, мысль эта, исправно исполнялась. Замкнутый круг затянулся на три года.
Он знал, что мать — врач и именно в этой области. Знал, что она может помочь. И знал, что спросить у неё — это как раздеться при ней, только хуже, потому что там ещё и разговор.
Как сказать? «Мам, у меня проблема». Слишком общо. «Мам, у меня задержка эякуляции» — слишком по-книжному, как на экзамене. Он репетировал про себя, бормотал под нос, начинал и сбивался. Один раз почти собрался, стоял в дверях кухни, смотрел, как она моет чашку, — и она обернулась: «Ты чего стоишь, как памятник? Проходи или уйди». Он прошёл.
Так прошло ещё полгода. К восемнадцати он довёл себя до состояния, когда уже не мог. Каждое утро начиналось с мысли о том, что с годами это станет хуже, что будет анэкуляция полная, что он останется один со своей поломкой.
Сказал он это в воскресенье, вечером, когда она раскладывала бумаги в кабинете.
— Мам. — Голос сел, он прочистил горло. — Можно?
— Заходи, — не поднимая головы.
Он зашёл. Встал у стеллажа. Она подняла глаза, увидела его лицо и отложила ручку — это уже было что-то, она так делала редко.
— Ну?
— У меня... — он смотрел в пол. — В общем. У меня проблема. По твоей части.
Пауза. Она не перебила, ждала.
— Позднее семяизвержение, — выговорил он наконец. — Или как это. Долго очень. Часами. Иногда вообще не.
Он ждал, что она скажет что-нибудь колкое. Она не сказала.
— Давно?
— Три года.
— Три года, — повторила она ровно. — И молчал.
— Стеснялся.
Она откинулась в кресле, посмотрела на него так, как смотрят на анализ с плохими показателями.
— Кирилл, ты знаешь, сколько таких, как ты, ко мне приходит? — сказала она. — Половина кабинета. Мужчины по сорок лет трясутся на стуле и говорят «у меня не получается» так, будто признаются в убийстве. Это не приговор и не позор. Это работа. — Она помолчала. — И это, между прочим, лечится. Но лечится не за один день, и лечится не «само».
— Я не хочу к другим врачам, — быстро сказал он. — Только к тебе. И чтобы никто не знал. Бабушке не говори, вообще никому.
— Это понятно. — Она сняла очки, потёрла переносицу. — Ладно. Начнём. Но сразу договоримся: тут не будет «мама — сыночек». Тут будет врач и пациент. Приходишь на приём, отвечаешь как есть, без «нормально» и «не знаю». Понял?
— Понял.
— И это надолго, — сказала она. — Не на неделю.
Он кивнул и вышел, и впервые за три года внутри стало чуть просторнее.
Начали с разговора. Она усадила его в кресло, сама села напротив, и следующие два часа он отвечал на вопросы, от которых краснел: как именно он это делает, с какой скоростью, какой хваткой, в каком положении, что чувствует перед началом, о чём думает в процессе, чего боится.
— Вот сюда смотри, — она постучала ручкой по бумаге. — Ты выработал технику. Ручную, с сильным давлением, с привычным темпом. И в голове у тебя установка: «я должен успеть, я должен как у других». Два фактора — механический и тревожный. Второй сильнее первого. Ты не расслабляешься вообще никогда, даже когда один, у тебя там в голове сидит завуч с секундомером.
На стройплощадке 2