чувствую пустоту — и сразу разочарование, хочется вернуть его обратно. Но слышу голос Паши:
— Дай-ка я.
Они меняются. Женя отходит, Паша занимает его место. Я чувствую его руки на своих бёдрах, его дыхание на спине. Он приставляет член к моему анусу — и я сразу понимаю разницу.
Он длиннее.
— Ох, — выдыхаю я, когда он начинает входить.
Паша медленнее, чем Женя. Осторожнее. Потому что длиннее — это чувствуется сразу. Головка упирается, он входит глубже, давление нарастает быстрее. Я вцепляюсь в простыню, замираю на секунду, привыкая.
— Нормально? — спрашивает он.
— Ага, — выдыхаю я. — Только... толстый.
Он усмехается, гладит мою спину.
— Потерпишь?
— Угу.
Он начинает двигаться. Медленно, плавно, но каждый толчок отдаётся сильнее, чем у Жени. Я чувствую каждое движение, каждое растяжение. И внутри начинает закипать что-то новое — острее, глубже, темнее.
Лена рядом стонет громче — Женя теперь в ней, и, кажется, ей тоже хорошо. Её пальцы всё ещё переплетены с моими, сжимают в такт движениям.
Мы двигаемся вместе — я под Пашей, она под Женей. Дышим в унисон, стонем в унисон, сжимаем руки друг друга.
И когда волна накрывает — я даже не понимаю, что происходит. Всё внутри сжимается до предела, до боли, до звона в ушах, а потом отпускает — тёплой, тягучей волной, которая идёт откуда-то из самой глубины, захватывает всё тело, выгибает дугой. Я кричу, наверное — слышу свой голос где-то далеко, но не могу остановиться. Тело бьёт мелкая дрожь, пальцы впиваются в простыню, сжимаются на плечах Паши. Я чувствую, как пульсирует всё вокруг — его член внутри, мои мышцы вокруг него, кровь в висках, сердце где-то в горле.
Рядом Лена кричит — громко, отчаянно, в голос. Я слышу её сквозь пелену собственного крика, чувствую, как её тело бьётся в том же ритме, как она выгибается под Женей. Наши крики смешиваются, накладываются друг на друга, заполняют комнату. И в этом есть что-то дикое, первобытное, настоящее.
Мы кончаем вместе — я под Пашей, она под Женей. Две девчонки, два парня, один ритм, одно дыхание. И когда волна отступает, оставляя после себя только дрожь и пустоту, я слышу её прерывистый смех сквозь стоны. Поворачиваю голову, смотрю на неё. Она смотрит на меня, улыбается — обе мокрые, обе разбитые, обе счастливые.
Мы падаем в простыни, тяжело дыша, мокрые, довольные. Пальцы всё ещё переплетены.
В комнате постепенно стихает шум. Иногда звякает стекло, кто-то меняет положение, простыня тихо шуршит. За закрытым окном существует другой мир, где, наверное, всё идёт своим чередом. А здесь время будто расплылось, и я уже не могу сказать, сколько часов провела в этой квартире.
Не знаю, сколько проходит времени — минута, две, пять. Мы просто лежим, приходим в себя. Я чувствую, как сердце замедляется, как дыхание выравнивается, как по телу разливается приятная истома. Простыня подо мной мокрая, липкая, пахнет нами. Свечи почти погасли, комната в полумраке, только тени от последних огоньков пляшут по стенам.
Думаю, ну всё, на сегодня хватит. Ноги трясутся, внизу всё пульсирует, я выжата как лимон. Каждая мышца ноет, но приятно так, по-хорошему.
Но Лена, кажется, думает иначе.
Она приподнимается на локте, смотрит на меня, на парней. Улыбается той самой своей хитрой улыбкой, от которой у меня всегда внутри всё переворачивается.
— Отдохнули? — спрашивает.
Я смотрю на неё подозрительно.
— Лен, я вообще-то уже всё. Ноги не держат.
— Не всё, — она качает головой, волосы разметались по подушке. — Самое вкусное — на десерт. Я ж говорила — сюрприз будет.
Я перевожу взгляд на Пашу с Женей. Они переглядываются, улыбаются довольно. Женя уже
Девственница с девушкой. Шаловливые пальчики