они возвращались, тихие и настойчивые. Легче стало, только когда я закончил уборку и переключился на приготовление ужина. Нашего ужина.
Ближе к вечеру, когда за окном уже начали зажигаться первые фонари, я услышал, как поворачивается ключ в замке. Сердце сделало один лишний удар и замерло.
Она вошла — раскрасневшаяся от прохладного вечернего воздуха, с чуть влажными от тумана волосами. Но лицо у неё было непривычно спокойным, почти просветлённым. В глазах больше не было той тревожной тени, что мучила её последние дни. Только усталость и тихая, глубокая нежность, которую она даже не пыталась скрыть.
Она повесила пальто, поправила волосы — и, проходя мимо, на секунду прижалась ко мне. Не обняла, не поцеловала. Просто провела ладонью по моей груди — медленно, легко, будто случайно, — и пошла дальше, к столу.
Я почувствовал, как от этого движения у меня перехватило дыхание. И по тому, как она шла, как держала плечи, как улыбалась одними глазами, — понял: в ней что-то изменилось. Что-то стало легче, свободнее. Будто она несла на себе груз и наконец его сняла.
Мы поужинали почти молча, с бокалом вина и робкими взглядами друг на друга. Словно каждый ждал первого слова. Но это молчание было другим — не напряжённым, а наполненным. Она иногда поднимала на меня глаза и улыбалась. Я отвечал ей тем же.
Когда мы почти закончили, она неожиданно взяла меня за руку:
— Теперь мы одни. Только мы — и никого больше.
Я не стал задавать вопросов. Всё было в этих двух словах — всё, что можно и нельзя было сказать.
После ужина она ушла в ванную, а я остался на кухне, машинально переставляя чашки.
Когда она вышла, я обернулся — и на мгновение потерял дар речи.
На ней было новое бельё: тонкое кружево цвета топлёного молока, которое она, видимо, купила сегодня. Оно сидело идеально — подчёркивало каждый изгиб, каждую линию её тела, — и при этом оставляло достаточно простора для воображения. Она стояла в дверном проёме, чуть склонив голову набок, и в её взгляде читался вопрос — и ответ одновременно.
— Сегодня был очень тяжёлый день, — тихо сказала она, подходя ближе. — И я подумала… — она выдержала паузу, — что мы оба заслужили провести этот вечер и эту ночь так, как ещё никогда не проводили.
Я не стал ничего отвечать. Просто шагнул навстречу и обнял её — сначала медленно, притягивая к себе, чувствуя сквозь тонкое кружево тепло её тела. Она выдохнула мне в шею, и этот выдох был как разрешение.
Поцелуй начался с уголка её губ — лёгкий, пробующий, — а потом стал глубже, жаднее. Голова закружилась.
Мои руки настойчиво гладили ткань, переходя и возвращаясь к бархатистой коже.
— Мама… Ты… Невероятная… Красивая…
Она нежилась в моих объятиях. И, слегка отстранившись от моих губ, прошептала:
— Подожди… Это не всё.
Взяла меня за руку и, не говоря ни слова, повела в комнату. Я ждал, что она скажет что-то ещё, но она просто толкнула меня на диван — легко, почти игриво, — и я сел, глядя на неё снизу вверх.
Затем она приглушила свет, оставив только маленький уютный огонёк ночной лампы. Комната сразу стала другой — теснее, теплее, будто весь мир сжался до этого пятачка. Взяла свой телефон, отошла на несколько шагов и включила мелодию, которую нельзя перепутать ни с какой другой.
Глава 17. Танец
Она оказалась в тихом свете лампы — тонкое кружево, полупрозрачная тень на коже — и сначала просто смотрела на меня. Не двигалась. Только улыбалась
Рыжая королева