Нанкин 1938 года был городом, который перестал принадлежать самому себе. Он превратился в огромный, задыхающийся от дыма и крови склеп, где каждый переулок помнил крики, а каждая стена была пропитана страхом. После ужасов декабря 37-го, когда город захлебнулся в безумии «Нанкинской резни», наступила иная, более гнетущая стадия оккупации. Это было время ледяного, дисциплинированного ужаса, когда Императорская армия Японии превратила некогда величественную столицу Китайской Республики в свой личный полигон для жестокости и унижения.
В одном из кварталов, где еще недавно кипела жизнь интеллигенции, в небольшом, но чистом доме жила Мэй-лин со своим восемнадцатилетним сыном Цзюнем. Мэй-лин была женщиной удивительной красоты, которая, казалось, была застывшей во времени. В свои тридцать три года она выглядела значительно моложе; ее кожа была гладкой, как дорогой фарфор, а глаза сохраняли ясность и глубину, несмотря на окружающий ад. Секрет ее сохранности крылся не только в генетике, но и в образе жизни. Мэй-лин была учительницей — редкая и престижная профессия для женщины того времени.
Образовательные реформы, начатые еще в эпоху Цин, открыли перед ней двери в мир знаний. Она окончила педагогическое училище с отличием и получила место в одной из женских школ. В китайском обществе того времени статус учителя был почти сакральным. Пока миллионы людей гнули спины на рисовых полях, вдыхая пыль и пот, Мэй-лин жила в мире книг, каллиграфии и классической поэзии. Ее работа была стабильной, график — нормированным, а уважение, которое ей оказывали соседи и коллеги, создавало вокруг нее невидимый кокон достоинства. Она носила простые, но безукоризненно чистые платья, ее голос всегда звучал спокойно и уверенно, а осанка выдавала в ней человека, знающего цену истинному образованию.
Цзюнь был ее гордостью. Он вырос в атмосфере любви и интеллектуального поиска. В свои восемнадцать он уже обладал чертами взрослого мужчины, но в его взгляде всё еще читалась та детская доверчивость, которую Мэй-лин так старалась сохранить. Для него мать была центром вселенной — не просто родителем, но и духовным наставником, единственным человеком, который остался в этом мире чего-то светлого.
Оккупация превратила их жизнь в бесконечное ожидание удара. Дом, который когда-то был крепостью знаний, теперь казался хрупкой скорлупой. Они старались не выходить на улицу без крайней необходимости, занавешивали окна плотной тканью и шепотом обсуждали новости, которые приносил ветер с соседних улиц: о массовых расстрелах, о «утешительных станциях», о тысячах женщин, чьи жизни были разорваны в клочья японскими штыками.
Тот день начался с гнетущей тишины, которая обычно предшествует буре. Было душно, воздух казался вязким, как смола. Мэй-лин готовила простой обед из риса и овощей, стараясь создать иллюзию нормальности. Цзюнь сидел за столом, глядя в одну точку, его мысли были где-то далеко, в мечтах о свободе, которая казалась теперь чем-то из области мифов.
Тишину разорвал звук тяжелых кованых сапог. Сначала это был один ритмичный стук, затем — грохот десятка ног, который заставил стекла в окнах задрожать. Мэй-лин замерла, ее сердце забилось в горле. Она знала этот звук. Это был звук смерти, пришедшей за ними.
Дверь разлетелась в щепки от одного мощного удара приклада. В дом ворвались четверо японских солдат. Они были грязными, их серо-зеленые шинели были покрыты пятнами запекшейся крови и дорожной пылью. Лица солдат выражали смесь скуки и хищного любопытства. Для них этот дом был просто очередной точкой на карте, очередной целью для разрядки накопившейся жестокости.
Командиром отряда был офицер с узкими, холодными глазами и тонким шрамом, пересекающим левую щеку. Он медленно обвел взглядом комнату, задержавшись на книжных полках и аккуратно разложенных свитках. Его губы искривились в брезгливой усмешке.
Тётя жены.