Меня зовут Анна. Мне сорок три года,. Жизнь здесь, в этом срубе в двадцати километрах от ближайшего, давно заброшенного леспромхоза, выжимает годы, как пресс сок из таёжной клюквы – медленно, неумолимо, до самой горькой сердцевины. Мы приехали сюда с Мишей, моим мужем, больше двадцати лет назад. Бежали от долгов, от людей, от всей той грязи, что липла к жизни в городе. Мечтали о чистоте, о тишине, о своём куске земли под бесконечным сибирским небом. Мечтали вырастить здесь сына.
Сруб мы ставили сами, бревно к бревну. Руки стирались в кровь, спина гудела по ночам, как высоковольтный провод на ветру. Но тогда рядом был Миша. Широкоплечий, молчаливый, с руками, которые могли и избу поставить, и мне волосы погладить так нежно, что слёзы наворачивались. Он и назвал это место – «Тихая Заимка». Ирония судьбы. Тишина здесь действительно была абсолютной, давящей. Лишь ветер в кедрачах да вой волков зимней ночью.
Сына мы назвали Егором. Он родился здесь, в этой самой горнице, при свете керосиновой лампы и под вой той самой пурги. Первый крик Егора разрезал тишину Заимки, как нож масло. Это был звук жизни, наш с Мишей вызов этой мёртвой, прекрасной пустоте.
Детство Егора было детством волчонка. Он учился ходить не по паркету, а по скрипучему полу из сосновых досок. Его игрушками были шишки, обточенные рекой камушки да старый, сломанный охотничий нож Миши. Он рос крепким, молчаливым, впитывая не слова из книжек, а законы тайги: изучал как по следу определить, матёрый волк или молодой, как отличить съедобный корень от ядовитого и тп. Миша был ему и отцом, и учителем, и единственным другом. А я... я была просто мать, в нашем милом доме, тёплый угол, где пахнет хлебом, где по вечерам чешут спутавшиеся волосы, где лечат содранные колени.
А потом пришла болезнь. Не резко, нет. Она подкралась, как рысь. Сначала Миша просто стал больше уставать. Потом появился кашель – сухой, раздирающий, особенно по ночам. Потом он начал худеть, хотя ел мою стряпню с прежним, молчаливым усердием. Лекарств не было. До районной больницы – три дня пути зимой на снегоходе, если он заведётся. Мы пытались лечить его травами, банками, медвежьим жиром. Тщетно. Он таял на глазах, как апрельский снег на проталине.
Помню последнюю ночь. Январь. Мороз за сорок, стены сруба потрескивали. Миша лежал на нашей широкой кровати, дышал с хриплым, булькающим звуком. Его рука, когда-то могучая, была легка, как пучок сухих прутьев. Егор, сидел на табурете у печи, неподвижный, его лицо в тенях было не видно. Я сидела на краю кровати, держала руку мужа и смотрела, как жизнь покидает его глаза – медленно, как уходит вода из ведра через трещину.
Он прошептал, не глядя на меня, глядя куда-то в потолок, за которым выла метель:
— Анна... Егора... не оставляй. Хозяйство... Он мужик теперь. Всё поймёт.
Потом его взгляд нашёл сына. Глаза, уже потускневшие, зажглись последней искрой.
— Сын... Держись. Мать... она одна. Всё на тебе.
И всё. Хрип оборвался. Тишина в горнице стала вдруг абсолютной, звенящей, страшнее любого воя. Егор не плакал. Он встал, подошёл, посмотрел на отца долгим, тяжёлым взглядом, затем накрыл его лицо холщовой простынёй. Его рука, когда он это делал, не дрогнула. Но я видела, как сжались его скулы, как напряглись мышцы на челюсти. В тот миг с него сползло последнее детство. Остался мужчина. Мой мужчина.
Похоронили мы Мишу на опушке, под старым кедром. Крест сколотил Егор. Земля была как камень, копали по очереди, отогревая костром. Когда закидали последнюю промёрзлую глину, я упала на
После аварии