льдинки. Мы были семьёй. Настоящей, пусть и выкованной по странным, диким лекалам.
Через несколько месяцев, когда я окрепла, а дети стали спать чуть дольше, наша ночная жизнь вернулась. С новой силой. Теперь это был не просто голод плоти. Это была потребность души. После долгого дня, укачав детей, мы находили друг друга в полумраке. Его ласки стали ещё более осмысленными. Он мог часами просто ласкать моё тело, мои более полные груди, с которых ещё иногда сочилось молоко, более мягкий живот, шрам от растяжек. Он целовал каждую отметину, как будто это были боевые шрамы, знаки нашей общей победы над одиночеством.
— Ты самая красивая, — говорил он, входя в меня медленно, глубоко, глядя мне в глаза. — Моя Мама. Мать моих детей.
И мы двигались вместе в старом, знакомом танце. Теперь уже без яростной спешки, а с наслаждением долгой, уверенной близости. Он знал, как довести меня до края тихо, с помощью одних лишь медленных, глубоких толчков и трения лобка о мой клитор. А я научилась сжимать его внутри себя особым образом, заставляя его стонать и терять ритм. Мы кончали вместе, приглушённо, чтобы не разбудить детей, спящих в колыбели у печки. Его сперма снова и снова заполняла мою лоно, тёплая и живительная, и я лежала, чувствуя, как она медленно вытекает, смешиваясь с нашими соками, и думала, что это — самое настоящее спокойствие. Не отсутствие бурь, а уверенность в своём причале.
Сейчас им уже по два года. Мальчик — маленький бутуз, пытающийся таскать маленькие поленца и повторяющий за отцом: «Дя!» (его «дай»). Девочка — нежная, любознательная, обожающая сидеть у меня на коленях и трогать моё лицо своими маленькими пальчиками. Они — наше будущее. Продолжение Тихой Заимки.
Вечер. Дети, наевшись заснули, укутанные в одно одеялко у тёплой печи. Мы с Егором сидим за столом, пьём заваренный на шишках чай. Он смотрит на меня через пламя свечи. В его взгляде — всё то же обещание. Спокойное, властное.
— Устала? — спрашивает он тихо.
— Нет, — отвечаю я, и улыбка сама появляется на моих губах.
Он встаёт, обходит стол, берёт меня за руку. Ведёт к кровати. Не как к святыне, а как к своему законному месту. Он раздевает меня медленно, как развязывает дорогой узел. Его руки, грубые от работы, скользят по моей коже, заставляя её гореть.
Он кладёт меня на спину, раздвигает мои ноги, уже влажные в ожидании. Его член, тяжёлый и готовый, упирается в меня и медленно входит на всю свою
Белый свет его памяти