его мышцы, когда он колет дрова. По ночам, в своей холодной постели, я стала трогать себя там. Впервые за много лет. Представляла не Мишу, нет. Мне было стыдно до тошноты, но тело моё, ещё не угасшее тело, требовало своего. Оно скучало по прикосновениям, по тяжести мужчины сверху, по заполненности моего влагалища. А вокруг был только он. Только Егор.
Он тоже менялся. Стал молчаливее, но взгляд его стал настойчивее. Он мог подолгу смотреть на меня, пока я месила тесто или шила, и в этом взгляде не было сыновней нежности. Там был голод. Тот же голод, что и у меня. Голод одиноких волков в бескрайней тайге.
Перелом наступил весной. Тёплый, ясный день. Он чинил крышу в сарае, я подносила ему горячий чай. Поднялась по приставной лестнице, протянула кружку. Он взял её, наши взгляды встретились. Он смотрел на меня сверху вниз, его глаза горели.
Я забралась на крышу и села попой на краешек, ногами напротив стоящей внизу лестницы.
— Мам, — сказал он негромко, но так, что слово прозвучало громче треска ломающегося льда на реке.
— Что, сынок? — голос мой предательски дрогнул.
— Холодно тебе по ночам?
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Я попыталась отвести взгляд, но не смогла. Мой рот был сухим.
— Да... бывает, — прошептала я.
— И мне, — сказал он. И уронил кружку. Она полетела вниз. Но мы не смотрели на неё. Он сел рядом, и теперь мы были на одном уровне. Его рука, пахнущая смолой и потом, коснулась моей коленки. Я замерла, сердце колотилось где-то далеко, в районе пальчиков ног.
— Пап... папа говорил, — начал он, и его голос стал низким, густым, как дёготь, — что я должен заботиться о тебе. Во всём.
И тогда я поняла. Поняла всё. Миша не просто оставил ему хозяйство. Он оставил ему меня. Свою женщину. Чтобы род не остановился. Чтобы в этой глуши выжили двое. Чтобы его сын стал мужчиной не только в тайге, но и в избе. Древний, дикий закон, старше любой морали.
Я не отстранилась., кивнула. Один раз. Это было всё, что нужно было, громче любых слов.
Он спустился на ступеньку лестницы и его лицо прижалось мне между ног. Я почувствовала жар его дыхания сквозь тонкую ткань моего платья и трусов, почувствовала ту самую тяжесть между ног. От этого прикосновения у меня задрожали ноги. Мы спустились на землю, на последней ступеньки он подхватил меня, легко, как пушинку, за талию и спустился с лестницы. За руки мы пошли через двор в избу. На мою кровать. На ту самую, где я родила его.
Я легла и посмотрела на него. Его дыхание стало частым, ноздри раздулись. Я лежала, не в силах пошевелиться, охваченная диким вихрем стыда, страха и всепоглощающего желания. Он медленно, не отрывая взгляда, стал расстёгивать пуговицы на своей робе. Скинул её. Потом портки. И предстал передо мной во всей своей мужской наготе.
Он был прекрасен, как молодой зверь. Грудь, покрытая тёмными волосами, плоский, твёрдый живот, и... его член. Он уже не был расслабленным. Он стоял, огромный, толстый, напряжённый, с тёмно-багровой головкой, влажной от капельки влаги на прорези. Он пульсировал в такт его сердцу. Я ахнула, не в силах отвести глаз. Ни у Миши, ни у кого из мужчин, что были у меня до него, не было такого. Это было оружие. Инструмент зачатия и утверждения власти.
— Мама, — прошептал он, и в этом слове теперь не было сыновнего. Оно было как клятва. — Ты готова?
Дневник Бетти