из меня тут же вытекает тёплая струйка его семени на простыню. Он лежал рядом, глядя в потолок, его могучее тело было покрыто блестящим потом.
Прошло несколько минут в молчании. Потом он повернул голову ко мне. Его лицо было серьёзным, взрослым.
— Мама, — сказал он тихо. — Так... так будет всегда теперь?
Я посмотрела на него — на своего мальчика, ставшего мужчиной.
Прошло немного времени, время которое стёрло последние тени стыда и сомнения, заменив их глубоким, укоренившимся знанием. Мы с Егором были не мать и сын. Мы были муж и жена. Мужчина и женщина. Два отшельника, противоборствующих тайге и выживающих в ней через тепло собственных тел.
Наша жизнь обрела новый, мощный ритм. Днём — труд. Он — на охоте, на заготовке дров, на починке всего, что ломалось в нашем суровом быту. Я — в огороде, который мы расширили, у печи, за шитьём и заготовкой дичи. Мы почти не говорили о том, что было между нами. Не было нужды. Это было так же естественно, как дышать. Взгляд, брошенный через комнату, случайное прикосновение к пояснице, когда он проходил мимо, его рука, тяжело ложившаяся на моё плечо вечером у огня — всё это было молчаливым договором, обещанием того, что наступит ночь.
А ночи... ночи принадлежали нам. Нашей широкой кровати, которая скрипела уже знакомым, убаюкивающим стуком. Его желанию, которое, казалось, никогда не угасало, а только крепло, становясь более уверенным, более изобретательным. Он узнал моё тело лучше, чем я сама. Знает, где провести языком, чтобы я взвыла, какую позу принять, чтобы его член доставал до самой сокровенной глубины. Мы трахались везде — у горячей печки зимой, на свежескошенном сене в сарае летом, на берегу реки, под открытым, безразличным небом. Каждый раз это было и соединение, и утверждение. Он входил в меня, заполнял меня, и в его глазах горело одно: «Ты моя. Это моё место». И я принимала это. Стонала, кричала, царапала ему спину, принимала его горячую сперму глубоко внутрь, чувствуя, как она переполняет меня и вытекает по моим ногам. Это был наш обряд, наша молитва, наше доказательство жизни.
Когда у меня пропали месячные, я не испугалась. Я *знала*. Мы оба знали. Его реакция была немой — он просто прижал меня к своей груди так крепко, что закружилась голова, а потом, той же ночью, взял с такой нежностью и осторожностью, на какую только был способен, словно боялся повредить хрупкое сокровище у меня в утробе.
Беременность протекала тяжело. Тайга не щадит. Но Егор стал тенью. Он брал на себя всю тяжёлую работу, заставлял меня есть все самое лучшее, сам варил чайные отвары из ягод и кореньев. По ночам он просто обнимал меня, его большая рука лежала на моём округлившемся животе, чувствуя шевеления.
Роды были долгими и страшными, как и в первый раз. Но на этот раз со мной был он. Он держал мою руку, вытирал пот, подбадривал хриплым шёпотом. И когда первый крик, пронзительный и яростный, разорвал воздух горницы, а за ним, через несколько минут, второй — более тонкий, жалобный, — на его лице расцвела такая улыбка, какой я никогда не видела. Улыбка абсолютного, первобытного торжества.
Мальчик и девочка. Мальчишка родился крепким, смуглым, с густыми тёмными волосами, точь-в-точь как Егор в его младенчестве. Доченька — маленькой, хрупкой, с моими светлыми волосиками и серыми глазами.
Их появление не отдалило нас с Егором. Напротив. Видеть его, этого сурового, молчаливого гиганта, качающего на своей могучей руке крошечную дочь, или с серьёзным видом чинящего люльку для сына... это растопило во мне последние
Кукловод