огромным, белым взрывом внутри черепа. Тело затряслось в конвульсиях, ноги свело судорогой, я закричала, не стесняясь, диким, хриплым криком, вцепившись ему в голову так, что, наверное, было больно. Он не остановился. Он пил мои соки, которые хлынули из меня потоком, когда пульсации схваток били изнутри, он продолжал лизать, пока последние спазмы не отступили, оставив меня влажной, вылизанной, дрожащей и совершенно опустошённой на мокрой простыне.
Я лежала, тяжело дыша, когда он поднял голову. Его губы и подбородок блестели, были мокрыми от меня. Он смотрел на меня горящими, почти безумными глазами.
— Теперь я, — прохрипел он.
Он встал на колени между моих всё ещё разведённых, слабых ног. Его член стоял колом, огромный, пульсирующий. Головка была тёмно-багровой, налитой кровью, блестящей от предэякулята. Толстые, извитые вены проступали по всей длине ствола. Он был таким большим, что мне стало страшно.
Он задрал мое платье до пупка, взял свой член в кулак, направил его к моему входу. Тупой, широкий кончик упёрся в мои растянутые, влажные от его слюны и моих соков губы.
Я выдохнула. И он надавил.
Я вскрикнула толи от счастья, толи от мысли что меня будет трахать сын и закусила губу. Он был слишком велик его член растягивал меня так, как меня не растягивали такое чувство даже роды. Я чувствовала, как каждое мышечное колечко внутри меня сопротивляется, а потом сдаётся, впуская его внутрь, миллиметр за миллиметром. Его лицо было искажено гримасой нечеловеческого наслаждения и усилия. Он вгонял себя в меня медленно, неумолимо, как клин в сырое полено.
— Ты... так тесно... — прошипел он сквозь зубы. — Господи... мама...
Когда он вошёл полностью, я почувствовала, как его лобок упёрся в мой, как его яйца, тяжёлые, плотные, прижались к моей промежности. Я была насажена на него до самого предела. Внутри всё горело, было переполнено, растянуто до боли. Я задыхалась.
Он замер, давая мне привыкнуть. Его дыхание, горячее и прерывистое. Внутри всё пульсировало, приспосабливаясь к его чудовищному размеру. Боль медленно отступала, сменяясь странным, глубоким чувством заполненности, которого мне так не хватало все эти годы.
— Больно? — прошептал он, и в его голосе прорвалась тревога, тень того мальчика, которым он был.
Я покачала головой, не в силах вымолвить слово, и прикоснулась к нему. Это был сигнал.
Он начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, вытягиваясь почти до конца и снова погружаясь в ту горячую, влажную тесноту. Звук был низким, влажным, похожим на шлёпанье по грязи: *шлёп... шлёп... шлёп...* С каждым движением боль угасала, а на её месте разгоралось что-то иное. Глубокое, древнее удовольствие. Моё тело, забывшее о таком, начало откликаться. Внутренние мышцы, которые я уже не контролировала, стали сжимать его член, обхватывать его пульсирующую толщину.
— Ох... мама... ты сжимаешь... — застонал он, и его ритм участился. Он уже не был так осторожен. Его толчки стали мощнее, увереннее. Он входил в меня глубже, ударяясь в самую глубину, в шейку матки, отчего по всему животу разливалась горячая волна.
Я обхватила его ногами за спину, надавливая пятками к себе ещё ближе, позволяя ему проникать ещё глубже. Мои собственные стоны смешивались с его хриплым дыханием.
— Да... вот так... сынок... сильнее...
Он, казалось, только этого и ждал. Его движения стали яростными, животными. Он долбил в меня, как дятел в дерево, всей мощью своих бёдер. Кровать скрипела и билась о стену с ритмичным стуком. Я летела куда-то, захлёбываясь в ощущениях. Его грубые руки сжали мои груди через платье, больно, почти жестоко, но это только подстёгивало. Я чувствовала, как сосочки затвердели, упираясь в ткань.
Катька