о ткань. Захотелось подразнить его ещё сильнее, перейти черту и проверить, насколько хватит его столичной скромности.
Она обернулась и, глядя прямо в чёрный кружок объектива потемневшими глазами, медленно потянула за тонкую бретельку майки. Та соскользнула с круглого плеча. Вырез косо провис до самой середины груди, обнажая крутой, ослепительно белый склон плоти.
— Так красиво? Я настоящая? — тихо спросила она, сама вдруг замирая от собственной дерзости. Внутри шевельнулся лёгкий испуг: «Что я творю? Мы же в двух шагах от посёлка, и он мой брат...»
Максим медленно опустил фотоаппарат. Камера повисла на ремне, оттягивая шею. Он смотрел на неё уже без всяких линз, растерянными глазами, и Алина вдруг поняла, что доигралась: воздух между ними в тени ивняка стал таким густым и горячим, что отшутиться уже не выйдет.
Она вышла из воды и молча опустилась на прогретые солнцем доски старых мостков, поджав под себя мокрые ноги. Максим подошёл и сел рядом, нервно теребя ремешок камеры.
— Покажешь, что вышло? — голос у неё дрогнул, став совсем тихим, почти шёпотом.
Он включил экран и повернул камеру к ней. Алина наклонилась ближе, опираясь ладонью о доски прямо у его бедра и прижимаясь горячим голым плечом к его руке. Спущенная бретелька так и осталась висеть на предплечье, и теперь, когда она склонилась к дисплею, широкая горловина майки окончательно отвисла в сторону.
В нескольких сантиметрах лица Максима, в тени под тонким хлопком, открылась вся её тяжёлая, налитая грудь с крупным, набухшим розовым соском. Она тяжело вздымалась в такт её сбившемуся дыханию. В висках у Максима застучало, шорты в паху стали мучительно тесными. Мелькнула последняя трусливая мысль: «Нельзя, сейчас даст по рукам, обидится или, чего хуже, тёте Тамаре расскажет». Но запах её нагретой кожи, речной воды и то, что она сама замерла и не поправляла майку...
Он медленно, словно во сне, поднял руку. Пальцы мелко подрагивали. Замерев в паре сантиметров от сбившейся ткани, Максим поднял взгляд на её вспыхнувшее румянцем лицо и еле слышно, пересохшими губами спросил:
— Можно?
Алина затаила дыхание. Внутри всё оборвалось и ухнуло вниз. Ум подсказывал, что надо прямо сейчас засмеяться, толкнуть его в плечо и обратить всё в шутку, но тело не слушалось, откликаясь на его близость горячей пульсацией между бёдер. Глядя в его испуганные, восхищенные глаза она сглотнула и едва заметно кивнула:
— Можно.
Она сама чуть подалась вперёд, навстречу его руке. Тёплые пальцы Максима осторожно скользнули под край майки и легли прямо на голую, прохладную кожу. Алина прерывисто, со всхлипом выдохнула и прикрыла веки, когда его ладонь — сначала робко, а через секунду уже смелее и жаднее — накрыла всю упругую тяжесть её груди. Она ощущала, как дрожит его рука, как его большой палец неумело, но безумно приятно надавливает и гладит твёрдую бусину соска, сжимая мягкую плоть. Максим не мог надышаться, чувствуя под ладонью живое, податливое тепло.
Где-то наверху, за старыми гаражами, вдруг громко затрещал мотор мопеда и раздались звонкие мальчишеские голоса.
Алина вздрогнула, распахивая затуманенные глаза, и мягко перехватила запястье Максима прямо у себя на груди. Он резко убрал руку.
— Прости...
— Нет... Не извиняйся. Все хорошо.
Несколько секунд они просто сидели, тяжело дыша и глядя друг на друга в упор. Неловкость быстро испарилась, оставив только общее, одно на двоих головокружение.
Алина медленно натянула бретельку на плечо, встала и обулась. Когда Максим поднялся следом, всё ещё пытаясь унять дрожь в пальцах, она подошла к нему вплотную, поправила перекрутившийся ремень тяжёлой камеры на его шее и, лукаво блеснув тёмными глазами, тихо прошептала:
Записки переводчика