— Двадцать, — Максим поправил ремень тяжёлого фотоаппарата на шее. — Да я вообще не особо разговорчивый. Мне смотреть проще.
— Это как? На что смотреть? Типа подглядывать любишь? — Алина издала короткий смешок.
— Нет! — смутился Максим. — На всё. На дома, на людей. Когда человек не знает, что его снимают, он настоящий. В объектив все сразу притворяться начинают.
Алина с интересом взглянула на него. Странный он всё-таки. Вчера за столом, когда она ради шутки тронула его ногой, он так испуганно замер, что ей даже стало немного неловко. А сейчас шёл рядом — высокий, лохматый, с красивыми длинными пальцами на дорогой камере. Совсем не походил на местных пацанов, которые после двух банок коктейля сразу лезли лапать за задницу. С Максимом было легко и почему-то волнительно, хотя где-то на краю сознания и мелькала царапающая мысль: «Двоюродный брат ведь, родня, только вчера встретились».
Тропинка вывела их за старые гаражи и круто побежала вниз, к заросшей речной запруде. Склон был осыпающимся, песчаным. Максим спустился первым и, не раздумывая, подал Алине руку. Она, улыбнувшись (“Какой джентельмен!”) опёрлась на его ладонь, но в самом низу подошва кеда поехала по влажной глине, и она с тихим вскриком навалилась прямо на Максима. Он едва устоял на ногах, подхватив её за талию.
На пару секунд она оказалась прижата к нему вплотную. Мягкая, горячая, пахнущая свежестью. Максим почувствовал сквозь тонкую ткань своей футболки упругую тяжесть её груди, ощутил ладонями жар её поясницы и тут же смущённо разжал руки, отступая на шаг.
— Извини.
В голове кольнуло: «Дурак, чего замер, она случайно оступилась». Но сердце заколотилось где-то в самом горле, а в паху предательски потянуло.
— Пришли, — сказала Алина.
Вид и правда был красивый: чистая вода блестела на солнце, у дальнего берега запруды сгрудились утки, солнечные лучи золотили зелень крон и высокой травы. Было тихо, пусто. Хорошо. Максим поднял объектив, сделал пару снимков, пока Алина спускалась к воде. Скинув кеды, она зашла по щиколотку, удовлетворенно застонала.
— Ну, я же говорила?
— Да, здесь классно. Это... спасибо, что показала.
— Пофотаешь меня? — вдруг сказала она. — У меня ни одной нормальной фотки нет, всё только на телефон в зеркале. А камера у меня паршивая.
— Давай, — сразу оживился Максим.
Видоискатель вернул ему привычную уверенность. Стекло объектива работало как защита: через него можно было не пряча глаз, разглядывать Алину. Сначала она дурачилась — делала строгое лицо, упирала руки в крутые бока, смешно надувала пухлые губы. Максим тихо смеялся и щёлкал затвором.
А потом улыбка сошла с её лица. Она потянулась всем телом к солнцу, закинув руки за голову, и от этого движения белая майка туго натянулась на пышной груди. Тонкий хлопок просвечивал на ярком свету, чётко обрисовывая крупные, полные полушария без лифчика и тёмные кружки ареол с бугорками сосков. Короткие шорты плотно врезались в полные ляжки.
— Так хорошо? — спросила она.
У Максима пересохло во рту. Пальцы на кольце фокусировки стали влажными. Он приближал зум, жадно выхватывая объективом капельки пота в её глубокой ложбинке, влажные приоткрытые губы, плавный изгиб бедра. Он понимал, что рассматривает сестру совсем не по-родственному, но оторваться от видоискателя было выше его сил.
Алина слышала мерные щелчки затвора и кожей чувствовала его пристальный, тяжёлый взгляд. Ей безумно нравилось, как он на неё смотрит — не сально, как мужики у магазина, а заворожённо, будто она была чем-то невероятным. От этого молчаливого восхищения внизу живота разливалось густое, тягучее тепло, а соски под майкой отвердели и начали сладко ныть от трения
Свяжите же девушку наконец !