— Пап, хорош уже пресмыкаться, — Катя подняла холодные глаза и зло усмехнулась. — Тошно смотреть, как ты перед ним хвостом виляешь. Какая логистика, дядь Ген? Банк у нас квартиру за долги забрал, и тачку через месяц опишут. Папа нас просто к тебе на шею привёз, потому что жрать не на что.
За столом стало тихо. Дмитрий жалко моргнул и опустил глаза.
Геннадий не изменился в лице. Он медленно перегнулся через стол и накрыл телефон Кати вместе с её тонкой кистью своей огромной ладонью, с силой впечатав их в клеёнку. Катя дёрнулась, но вырваться не смогла. Хватка была железной — он сжал её пальцы так, что побелели костяшки, вдавив шершавый большой палец в тонкую кожу запястья.
— За моим столом, девочка, с отцом и матерью так не разговаривают, — негромко, с ленивой угрозой произнёс Геннадий, буравя её взглядом из-под нависших век. — И игрушку эту убери, пока я её не выкинул. Ясно?
— Пустите, мне больно, — выдохнула Катя, вспыхивая до корней волос, а грудь её под тонким топом часто вздымалась от злости и испуга. Она метнула взгляд на отца, но тот сидел, уставившись в рюмку.
Геннадий подержал её руку ещё пару секунд, по-хозяйски проведя большим пальцем по пульсирующей жилке на запястье, и разжал ладонь. Катя со стуком отшвырнула табуретку и, оставив телефон, вылетела из кухни. Долгое молчание за столом прерывалось только стуком вилок о тарелки.
К полуночи дом затих.
Катя ворочалась на скрипящей сетке постели. Запястье до сих пор ныло. Она ненавидела жалкого отца, ненавидела эту дыру, но больше всего её бесило то, как странно и тягуче потянуло внизу живота, когда этот грубый, едва знакомый мужик при всех скрутил её одной рукой и заставил замолчать.
Сбросив простыню, она накинула на голое тело короткий халатик и вышла в ночной сад. Воздух полнился непривычными травяными запахами, звуками насекомых, далёким собачьим лаем. Кате вдруг стало одиноко, пусто. И еще жутко жарко и мерзко от пота и будто въевшейся в кожу дорожной пыли. Она решила принять душ, пока никто не видит.
В будке душа было темно, лишь сквозь щели пробивался жёлтый свет от крыльца. Закинув халат на гвоздь, Катя повернула вентиль. Сверху полилась нагретая за день вода из бочки над душем, стекая по груди с затвердевшими сосками и плоскому животу.
Перед глазами вдруг снова встали широкие, с въевшимся мазутом пальцы дяди на её запястье и его властный голос. Дыхание сбилось. Привалившись мокрой спиной к доскам, она опустила руку между ног. Пальцы скользнули в горячую влагу. Она прикусила губу, быстро лаская себя, двигая по набухшему клитору, и вдруг сквозь шум воды уловила запах табачного дыма.
Катя замерла, не убирая руки, и медленно повернула голову.
В нескольких шагах, у кустов смородины, светился огонёк сигареты. Там стоял Геннадий. Он курил вполоборота к душу, глядя куда-то в сторону огорода. Но отсвет с крыльца падал прямо на кабинку, а старая плёнка на входе висела криво, оставляя широкую щель.
У Кати перехватило горло. Видит он её или нет? С его места её мокрый силуэт и рука между раздвинутых бёдер должны были читаться совершенно отчётливо. Геннадий не шевелился, не поворачивал головы, но и не уходил — просто стоял в двух метрах и пускал дым в темноту, будто её тут и не было.
От этой неизвестности и мысли, что он может прямо сейчас наблюдать за ней, не подавая виду, уши
Рулетка