животные звуки, которые она больше не сдерживала. Двенадцать лет тишины за стенкой, и теперь она кричит так, что слышно, наверное, на лестнице. Рядом лежала Катя, тяжело дыша, и я краем глаза видел, как она повернула голову и смотрит на нас мутным, мокрым взглядом.
Движения таза тёщи стали резче, пальцы сильнее впивались мне в спину. Я поднял голову, чтобы видеть её лицо. Она уже не смотрела на меня: глаза закрыты, щёки залиты румянцем. Я ускорился, начал вбивать глубже и жёстче. Она вдруг выгнулась всем телом, низко, почти рычаще застонала и сильно сжалась вокруг моего члена. Оргазм бил её долго. Бёдра дрожали, внутри пульсировало горячими толчками, из горла вырывались короткие утробные звуки.
Я не остановился. Продолжал двигаться внутри этой сжимающейся, мокрой плоти, пока она ещё кончала. Жар от её тела бил в лицо. Я уткнулся между грудей, вдохнул густой запах и понял, что сам больше не могу держаться.
Оргазм накрыл глубоко и тяжело. Я вбился в неё до упора и заливал её спермой длинными сильными толчками. Казалось, кончаю бесконечно, прямо в эту горячую, пульсирующую глубину. Ноги подкосились. Я рухнул на неё всем весом, даже не пытаясь выйти.
Долго лежал вот так, распластавшись на её мягком, горячем теле. Грудь под щекой тяжело поднималась и опускалась. Марина Алексеевна медленно гладила меня по затылку, спокойно, почти по-матерински. Пальцы у неё были тёплые и тяжёлые.
Рядом пошевелилась Катя. Я почувствовал, как её ладонь легла мне на спину и начала гладить, от лопаток вниз, к пояснице и обратно. Молча. Просто гладила.
Мы трое лежали на широкой кровати в дневном свете. Я всё ещё был внутри тёщи, медленно опадая. Она гладила меня по голове. Катя гладила по спине. Никто ничего не говорил.
Первой заговорила Катя.
— Слезь с мамы, — сказала она в подушку. — Раздавишь.
Я скатился на бок. Простыня под нами была смятая, влажная в трёх местах, и пахла так, что впору было открывать окно. Марина Алексеевна коротко, хрипловато рассмеялась, накинула халат на плечи, но завязывать не стала.
— «Подушку зубами зажми», — сказала она, глядя в потолок. — Это я, помнится, говорила.
Катя фыркнула. Потом ещё раз. А потом они обе вдруг засмеялись, по-настоящему, до слёз, и я лежал между ними голый и не понимал, можно ли смеяться мне. Решил, что лучше не рисковать.
— Я слышала, как ты не спишь, — сказала Катя, отсмеявшись. — Каждую ночь. Скрипела кроватью.
— Стены тонкие, — спокойно ответила тёща. — Я предупреждала.
— Мам.
— Что «мам»? — Она повернула голову. Улыбка осталась, но глаза стали серьёзнее. — Мне тридцать восемь. Двенадцать лет я никого к себе не подпускала. Не потому что не хотела, а потому что не кому было. А потом у меня за стенкой начался... — она кивнула на меня, — вот этот концерт. Каждую ночь. Хотела бы я сказать, что мне было всё равно.
Катя молчала. Потом протянула руку поверх меня и взяла мать за ладонь. Просто взяла и держала, не глядя.
«Ёб твою мать, — подумал я. — Я лежу в эпицентре. Если сейчас пошевелюсь, всё взорвётся».
— Условия, — сказала Катя. Голос у неё был ровный, как на экзамене. — Первое: не за моей спиной. Второе: не при гостях. Третье: если мне что-то не нравится, мы это обсуждаем, и никто не делает вид, что ничего не было.
Совращение