С понедельника он будет ждать её по-настоящему. Не в туманных, летучих грёзах, которыми он тешил себя все эти месяцы, а в суровой, непреложной реальности, где каждое утро начинается с мысли, что сегодня — ещё один день без Иры. Он лежал на диване в своей холостяцкой, но опрятной комнате, и сквозь немытые стёкла окон на него смотрел серый, многообещающий и совершенно пустой петербургский день. Илья был добрым человеком. Это было его главной, определяющей чертой, которую все вокруг, включая его самого, принимали за чистую монету. Но была у этой доброты одна особенность: она была неотделима от той пошлости, которая, как плесень, прорастала в самых нежных уголках его души. Он искренне желал всем счастья, но представлял это счастье непременно в виде какой-нибудь слащавой, до тошноты сентиментальной картинки. Он был мечтателен и совершенно не деятелен. Мечта была его стихией, его убежищем, его тайным пороком.
Ира уехала в сентябре. Она уехала учиться в другой город, за тридевять земель, и обещала писать, звонить, помнить. И он ждал. Ждал так, как умеют ждать только очень добрые и очень пошлые люди: с полной, безоговорочной верой в то, что его ожидание будет вознаграждено сторицей. Всё это время его воображение работало с неутомимостью шарманки, наигрывающей один и тот же сладкий, тягучий мотив. Он представлял себе её возвращение. Он представлял его в мельчайших, смакующих подробностях. Это было его личное, интимное кино, которое он крутил перед своим внутренним взором каждую свободную минуту, и особенно по ночам.
Вот она входит в его комнату, с дорожной сумкой в руке, раскрасневшаяся от мороза и дороги. Вот она сбрасывает шубку, и под ней — то самое платье, которое он так любил, с глубоким вырезом, открывающим нежную ложбинку. В его грёзах Ира всегда была чуть-чуть не такой, как в жизни, — более томной, более податливой, с поволокой в глазах, с той самой, единственной, неповторимой улыбкой, которая обещала всё. Он представлял, как он, Илья, — обычно неловкий и нерешительный, — в этих мечтах становился вдруг смелым, почти наглым. Он подходил к ней, клал руки на её талию, чувствуя сквозь тонкую ткань упругий, живой жар её тела. Он наклонялся и целовал её не в губы, а в шею, в то самое место, где бьётся жилка. И она запрокидывала голову, тихо, грудным смехом, и её пальцы запутывались в его волосах. Дальше грёзы становились совсем откровенными. Он раздевал её медленно, как распаковывают драгоценный, хрупкий подарок. Каждая пуговица, каждая застёжка была событием. Вот он спускает бретельку с её плеча, и она соскальзывает вниз, обнажая нежную, чуть загорелую кожу. Он целовал её плечи, её ключицы, спускался ниже, к груди, чувствуя, как её дыхание становится частым и прерывистым. Он представлял, как его руки, его губы, всё его тело, которое в реальности было неуклюжим и слишком мягким, в этих фантазиях становилось инструментом, на котором он играл виртуозную, сладострастную мелодию. Он представлял, как они опускаются на этот самый диван, и как её ноги, стройные, гладкие, обвивают его. И вот тут, в самый кульминационный момент, когда воображаемый Илья уже готов был раствориться в ней, в его собственной, реальной, холостяцкой комнате, он неизменно вздрагивал и просыпался. Или, если это было наяву, просто обрывал мечту, чувствуя в паху тяжёлую, ноющую пустоту. Он смотрел на часы, на потолок, на свои руки, и глупая, счастливая улыбка сползала с его лица. Он был добрым. Он был пошлым. И он был совершенно не готов к тому, что его ожидание — это всего лишь его ожидание.
Бисексуал. Часть 1