было той мягкой усталости, а была какая-то новая, насторожённая нотка. — Не надо». — «Ира, — прошептал он, и его рука скользнула с плеча ниже, к талии. — Я так долго ждал…» — «Я знаю, — перебила она, и вдруг резко, почти грубо, отстранилась. — Я знаю, что ты ждал. И я знаю, чего ты хочешь. Но я не могу. Я не хочу. Оставь меня в покое, пожалуйста».
Она встала с дивана, и в её глазах он увидел не сожаление, а раздражение. Настоящее, злое раздражение. «Ира, подожди», — начал он, но она уже шла в прихожую. «Я пойду, — сказала она, натягивая куртку. — Спасибо за ужин. Всё было очень вкусно». Дверь за ней закрылась с сухим, коротким щелчком. Илья остался сидеть на диване, глядя на две свечи, которые всё ещё горели, отбрасывая на его лицо дрожащие тени. В комнате пахло вином, её духами и его несостоявшейся, глупой, пошлой мечтой. Он не давил. Он был добрым. Но он не собирался сдаваться. Он просто не знал, что делать дальше.
Утро после её ухода было серым и пустым, как старая газета. Илья проснулся с чувством, будто его тщательно выпотрошили, а потом набили ватой. Он лежал в постели, глядя на потолок, и в его голове, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же фраза: «Я не хочу». Он не хотел давить. Он был добрым. Но это «не хочу» звучало в нём, как приговор. Он прокручивал в памяти их встречи, их разговоры, её взгляды, ища в них хоть одну зацепку, хоть один намёк на то, что всё можно исправить. И не находил. В её глазах было что-то, чего он не понимал, какая-то новая, незнакомая ему жизнь, к которой он не имел доступа.
Он решил не звонить. Это было его маленьким, жалким актом гордости. Он продержался два дня. Два дня он бродил по квартире, как призрак, смотрел в окно, пытался читать, но строчки расплывались. Его «влажные» грёзы в эти дни стали совсем невыносимыми. Они утратили свою сладкую, тягучую прелесть и превратились в какую-то лихорадочную, злую фантазию. Он представлял её не с собой, а с кем-то другим. С каким-нибудь её новым знакомым из того, другого города, с кем-то, кто, в отличие от него, умеет быть настойчивым и деятельным. Он представлял, как она смеётся с этим кем-то, как она позволяет ему то, в чём отказывает Илье. И от этих мыслей его сердце сжималось в комок, и он ненавидел себя за эту пошлую, мелочную ревность.
На третий день он не выдержал. Он позвонил. Голос у неё был спокойный, почти приветливый. «А, это ты. Привет. Как дела?» Илья сказал, что всё хорошо, что он просто хотел узнать, как она. Они поговорили ни о чём, минут пять, и потом она сказала, что ей надо бежать. «Может, встретимся? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, жалкая, просящая нотка, которую он так ненавидел в себе. — Просто погуляем, как раньше». Она помолчала. «Хорошо, — сказала она наконец. — Давай завтра. В парке, в три».
Он пришёл за час до назначенного времени. Погода была холодная, но ясная, и в парке было пусто. Он ходил по аллеям, смотрел на голые деревья, на серый снег, и чувствовал себя героем какого-то дешёвого романа. Наконец, появилась она. Всё та же куртка, всё тот же рюкзак, всё та же отстранённость во взгляде. Они пошли по аллее, и он говорил, говорил, говорил, пытаясь заполнить ту пустоту, которая образовалась между ними. Он
Павлины (записки шлюхи)