всё то, что в его мечтах принадлежало ему, и чувствовал себя человеком, который пришёл на праздник, а его не пустили в дом. Он улыбнулся, кивнул и сказал: «Конечно. Я понимаю». И в этой фразе было столько пошлого, самоотверженного понимания, что ему самому стало противно.
Прошло несколько дней. Дней, наполненных для Ильи мучительной, сладкой и горькой пустотой. Он звонил Ире, и она отвечала, но в её голосе была та же вежливая, ничего не обещающая отстранённость. Они встречались, гуляли по городу, пили кофе в маленьких кафе, и всё было почти как раньше. Почти. Илья рассказывал ей забавные истории, пытался рассмешить её, и иногда ему это удавалось. Она улыбалась, и на секунду её лицо становилось прежним, тем самым, которое он так любил. Но стоило ему сделать попытку сократить расстояние, взять её за руку чуть крепче, чем следовало, или наклониться, чтобы поцеловать в щёку, как она мягко, но непреклонно отстранялась. Это было не резко. Это было даже ласково. «Илья, ну я же просила», — говорила она, и в её голосе слышалось не раздражение, а какое-то усталое терпение.
Он не давил. Он был добрым. Но он был и мечтателем, а мечтатель, лишённый своей мечты, начинает видеть её повсюду, даже в самых неподходящих местах. Его «влажные» грёзы стали ещё более яркими, ещё более подробными, и в них теперь появился горький привкус обиды. Он представлял, как она, та, что отказывает ему в реальности, в его воображении была не просто податливой, а ненасытной. Он смаковал детали, которые раньше казались ему слишком смелыми. Он представлял, как он, неловкий, неуклюжий Илья, берёт инициативу в свои руки с той уверенностью, которой ему так не хватало наяву. Вот он поднимает её на руки, вот он несёт её на кровать, вот он, не торопясь, снимает с неё одну вещь за другой, и она, вместо того чтобы отстраняться, сама помогает ему, торопясь, путаясь в застёжках. Он представлял её губы на своей шее, её шёпот, её дыхание. Он представлял, как его пальцы скользят по её телу, как она выгибается навстречу, как её ногти оставляют на его спине лёгкие, торопливые царапины. И в эти моменты он почти ненавидел её, за то, что она лишила его этого, за то, что она посмела быть реальной, а не такой, как в его мечтах. Но потом обида проходила, и оставалась только тоска. Он смотрел на телефон, гадая, позвонит ли она сама, и в его груди поднималась глухая, бессильная волна нежности и раздражения.
В пятницу он пригласил её к себе. Он сказал, что приготовит ужин, что будет вино и свечи, и она согласилась. Илья готовился как мальчишка перед первым свиданием. Он купил хорошее вино, настоящие стейки, сделал салат, который, по его мнению, должен был её поразить. Он даже нашёл где-то старые подсвечники и вставил в них свечи. Когда она пришла, всё было почти идеально. Атмосфера была та самая: полумрак, мягкий свет свечей, играющий на её лице, и запах вина и еды. Они ели, пили, разговаривали. Илья был в ударе, он рассказывал, шутил, и она смеялась, и в её смехе ему слышалась та самая, желанная мелодия.
После ужина он предложил перейти на диван. Они сели рядом, и он, осмелев от вина и её улыбки, положил руку ей на плечо. Она не отстранилась. Он наклонился к ней, и его сердце забилось где-то в горле. Он коснулся губами её шеи, и почувствовал, как она едва заметно вздрогнула. «Илья, — сказала она тихо, но в её голосе уже не
мой муж