Ира позвонила из аэропорта, его сердце сделало такой кульбит, что Илья на секунду испугался, не проломило ли оно ребро. Голос у неё был бодрый, чуть отстранённый, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. «Я прилетела, всё хорошо, сейчас поеду к себе, разберу вещи. Позвоню вечером». Илья хотел сказать так много, но не сказал ничего, кроме «Да, да, конечно, жду», и это «жду» прозвучало в его собственных ушах так жалобно, что он немедленно покраснел. Весь день он провёл в какой-то лихорадочной, бессмысленной деятельности. Он дважды сходил в магазин, купив сначала одно, потом другое, при этом забыв, что именно нужно. Он переставил вазу с цветами с подоконника на стол, потом обратно, потом на полку. Он даже попытался вытереть пыль, но тряпка в его руках казалась неуместной, и он её бросил. Он ждал звонка.
Звонок раздался в половине десятого. Ира говорила о поезде, о своей комнате в общежитии, о каких-то новых подругах, о том, как это прекрасно снова оказаться в родном городе. Она ни словом не обмолвилась о том, что скучала. Илья слушал её голос, такой знакомый и вдруг ставший чужим, и чувствовал, как его собственное, такое тщательно выстроенное ожидание, начинает давать трещину. «Я завтра зайду», — сказала она на прощание, и в этой фразе не было вопроса, а только констатация факта.
Завтра. Он снова ждал. И вот она пришла. Илья открыл дверь, и на секунду у него перехватило дыхание. Она стояла перед ним, та самая, реальная Ира: в синей куртке, с рюкзаком за плечами, с чуть усталым, но таким родным лицом. И от неё пахло не его мечтами, не тем сладким, придуманным ароматом, а уличным холодом, бензином и какой-то новой, незнакомой ему жизнью. Он шагнул к ней, чтобы обнять её так, как представлял, крепко, жадно, вкладывая в объятия всё своё ожидание. Но она как-то неловко подставила ему щёку, и объятие получилось дружеским.
— Ну, здравствуй, — сказала она, проходя в комнату. — А у тебя всё по-старому.
Он смотрел, как она снимает куртку, как садится на диван, как привычным жестом поправляет волосы. Всё было так, как он представлял. И в то же время совершенно не так. В ней не было той томной, обещающей мягкости, которую он так лелеял в своих фантазиях. Наоборот, от неё исходила какая-то деловитая, прохладная энергия. Она стала рассказывать о своей учёбе, о планах на будущее, о том, как изменилась её жизнь там. Илья сидел рядом, слушал, кивал, и чувствовал, как внутри него растёт и ширится глухое, тоскливое недоумение. Где же то, что он так ждал? Где обещанное «сладкое»? Он протянул руку и накрыл её ладонь. Она не отняла её, но и не ответила на пожатие. Просто позволила своей руке лежать под его рукой, как вещь.
— Я так скучал, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала вся та пошлая, искренняя, мечтательная нежность, которую он копил в себе все эти месяцы.
Она посмотрела на него, и в её глазах он увидел не ответную нежность, а какое-то усталое, чуть виноватое сожаление.
— Илья, — сказала она, и её голос прозвучал очень спокойно. — Я очень рада тебя видеть. Правда. Но я устала. И я не хочу сейчас. Понимаешь? Просто не хочу. Давай не будем.
Это было так просто. Так ясно. И так невыносимо. Это был не отказ, это было закрытие двери перед его носом. Он не хотел давить, потому что был добрым. Но и сдаваться он не собирался. Он смотрел на её профиль, на её руки, на
как я стал мужчиной