рассказывал ей о своей работе, о своих планах, о том, как он скучал. Она слушала, кивала, но в её глазах не было ни искры интереса.
Они дошли до старой, заброшенной беседки в конце аллеи. Илья остановился. Здесь, в этом уединённом месте, в этой тишине, ему показалось, что он сможет достучаться до неё. Он взял её за руки, и на этот раз она не отстранилась, а просто стояла, глядя на него с каким-то странным, нечитаемым выражением. «Ира, — начал он, и его голос дрогнул. — Я не понимаю, что происходит. Что я сделал не так? Почему ты… почему ты так со мной?» Она вздохнула. Это был тяжёлый, усталый вздох. «Илья, — сказала она, и в её голосе впервые за всё это время прозвучала какая-то искренность. — Ты ничего не сделал. Дело не в тебе. Дело во мне. Я изменилась. Там, в другом городе, я поняла, что мне нужно что-то другое. Другую жизнь. Другие… отношения. Я не хочу быть связанной обещаниями, которые я не могу выполнить. Я не хочу, чтобы ты ждал меня. Я не хочу быть твоей… мечтой. Понимаешь?»
Он смотрел на неё, и до него медленно, с трудом, доходил смысл её слов. Его ожидание, его мечты, его «влажные» грёзы, вся его выстроенная, пошлая, добрая вселенная рушилась. Она не отказывала ему в сексе. Она отказывала ему в себе. Она вычёркивала его из своей жизни. И в этом было что-то гораздо более жестокое, чем простое «я не хочу». «Но я же тебя люблю», — сказал он, и это прозвучало так по-детски беспомощно, что ему самому стало стыдно. «Я знаю, — тихо сказала она. — И я тебя люблю. Как друга. Как очень хорошего, доброго друга. Но не так, как ты хочешь. Прости».
Она высвободила свои руки из его ладоней. И этот жест был последней точкой. Она повернулась и пошла прочь по аллее, и её фигура становилась всё меньше и меньше, пока не растворилась в серой дымке парка. Илья остался стоять один, в этой дурацкой беседке, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Он был добрым. Он был пошлым. И он остался один со своими мечтами.
Он не помнил, как добрался до дома. Помнил только, что шёл пешком, не разбирая дороги, и холодный ветер бил ему в лицо, и это было даже приятно. Дома он сел на диван и просидел так, наверное, час, тупо глядя в стену. В комнате было темно, и только уличный фонарь бросал на потолок жёлтое, дрожащее пятно. В его голове была звенящая, абсолютная пустота. Все его мысли, все его чувства, все его тщательно выстроенные, сладкие и пошлые фантазии — всё это вдруг показалось ему таким ничтожным, таким жалким, таким… неважным.
И в этой пустоте, как это всегда бывает, родилось новое, странное чувство. Это была не обида, не злость и не отчаяние. Это была какая-то холодная, ясная решимость. Он больше не будет ждать. Он больше не будет мечтать. Он не будет давить на неё, потому что это бессмысленно. Но он и не сдастся. Он докажет ей — и, что важнее, себе — что он не просто «добрый друг», не просто мечтатель, не просто пошляк. Что он мужчина. Что он способен на поступок.
Мысль эта была смутной, неоформленной, но она уже пустила корни. Он встал с дивана, подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Полное, мягкое лицо, немного растерянный взгляд. Он провёл рукой по щетине на подбородке. «Хватит», — сказал он вслух, и его голос прозвучал
Инквизитор