— А кто ж в него хочет, — отсмеявшись, молвил бородач. — Печь, Ромашка, проглотит человека, и что останется? Пыль.
— А вы много в жизни страшного видели? — Продолжала свое интервью Яна, подвигая включенный диктофон по столу поближе к своему герою.
— Ну, чертей видеть не приходилось, — раздумчиво двинул кустистыми бровями мужик, — а в целом, да, бывало всякое.
— А смерть, это страшно?
— А что там страшного, отлетела душа, а тело — его хоть в печь, хоть в яму, ему все одно.
— А я боюсь, — искренне вздохнула Яна.
Старик поймал в свои лапы ее ладошку, которая тоже была похожа на ромашку, вгляделся в нее, задумчиво провел по линии заскорузлым пальцем, от чего молодку охватили мурашки, и ответил:
— Не боись, жизнь твоя долгая.
— А вы гадаете по рукам, да? — Тихонько убрала гостью руку.
— Да я ни бельмеса в этом не смыслю, — честно признался хозяин. — Просто захотелось твою ладошку понянькать. Когда еще такое Солнышко сюда закатится. Ладошка у тебя мягкая, нежная - чистый мармелад.
Потом они пошли на кладбище.
Во доре бирюка стоял старенький вездеход Нива, закиданный грязью вместе с крышей, у забора чалился велосипед без переднего колеса, у сарая, такого же крепкого как дом, лежала деревянная, перевернутая лодка, на длинной хребтине которой теперь сидел рыжий кот и сладко облизывался.
Тут же, во дворе, с краю обреченно пламенел яркими ягодами невысокий, богатый куст калины.
С полей тянуло горьковатым дымом костров, а откуда — то близко, прямо из деревни - пахнуло теплым запахом свежего самогона.
Кладбище лежало на пологой грудине холма, под меловым лбищем, которое слепой головой Сфинкса смотрело куда - то в даль - в бесконечные долины, уходящие в какие — то немыслимые горизонты.
Безмерное небо, развернутое во всю свою ширь и высь, грозно клубилось серыми облаками, под непостижимым величием которых такими несерьезными и крошечными казались и деревенька, и кладбище, густо заштрихованное черными крестиками, и вся эта нелепая человечья жизнь, вмещающаяся в короткую дорогу от села к могилам.
Тут было все: аккуратные холмики, дорожки, присыпанные песком, еще незанятые участки, тщательно прочесанные граблями, и пожухлая листва, собранная в аккуратные кучи.
Часовня оказалась не часовней, а большим крестом — голубцом под крышей, в специальном углублении крестового тела теплилась свечка, огонек которой, то ужимался в искру, то упрямо расправлялся с ладонь и, потрескивая, дрожал, как поплавок на волне.
Едва путники взошли на кладбище, Василий, смахнул со своей головы картуз, ветер тут же подхватил белый чуб, сначала замахнул его назад, а потом рассыпал челкой по лбу, от чего старик стал похож на озорного мальчишку, только полностью седого.
Яна смотрела на него, потом фотографировала, и спокойное величие момента, эти могилы, эти просторы, волновали ее девичью душу.
На одном из могильных крестов, на самой его вершине, был завязан пышный, желтый бант, слишком яркий и кричащий в этом урочище смерти.
У этой могилы Василий стоял и молчал долго, и Яна поняла, что в ней — его жена.
Возвращаясь из командировки тем же автобусом, юная журналистка вспоминала то кладбище, и тот бант, и думала о том, что скоро придет зима, и все те маленькие холмики укроет снег своим белым покрывалом, невидимыми станут дорожки, и бесполезным станет труд героя ее очерка.
А еще она вспоминала те странные мурашки от прикосновения бирюка к ее ладони, мурашки возвращались и охватывали ее снова и снова.
В тот вечер случилось невероятное: правильная девушка Яна, не позволявшая своему парню Олегу больших вольностей, теперь была податлива и игрива больше обычного.
Типа дневник