Смывая в душе липкие следы той быстрой близости, Яна сама удивлялась своему неожиданному согласию, а еще тому, что она так равнодушна к только что произошедшему, и что размышления о том, что она напишет в своей статье из села, занимают ее больше, чем вот такое, столь важное в ее жизни событие, как первый половой акт.
Очерк рождался в муках, авторше все время казалось, что пишет она не то, и писать надо как - то не так, начинала снова и снова. Она поняла, что столкнулась с чем — то крупным и важным, что тема старика и его кладбища — эта тема больше, чем просто какая — то романтическая деревенская история, и что она неподъемна для ее неокрепшего пера.
Тем не менее, что — то она все же родила, распечатала текст на ксероксе и снова поспешила в деревню его утверждать, хотя уговора о том не было. По пути она купила мыло, пачку соли и спички для сельского отшельника - Василий накануне посетовал, что его вездеход сломался, а до магазина далеко.
Старик, повесив очки на кончик носа, ездил этими очками по строчкам, шевелил губами, а где — то на середине неожиданно вздохнул и отложил листы рукописи.
— Что, так плохо? — Виновато шевельнула губами Яна.
Мужик через стол поймал ее ладонь и благодарно приложил к своим губам. Жесткие волосья усов обкололи нежные пальчики девушки.
Яна не поняла этот жест, но все же она расценила его как благодарность, или, во всяком случае, ей хотелось так думать.
А старик уже обцеловывал ее руку жадно, но осторожно, с наслаждением погружаясь в свои ощущения все глубже и глубже. Он не рвал, не сжимал, он готов был отпустить ее в любую минуту, как дикую птицу, и Яна чувствовала это.
Он забавно шевелил усами, он дышал этой маленькой ладошкой, сощурив глаза, и снова шевелил усами, словно в шутку поедая ее, он дышал, и от этого дыхания знакомые мурашки вихрем общекатывали всю девушку.
И само это дыхание дышало где - то в самой сердцевине Яны, распуская ее цветком.
Последнее, что она помнила четко, это то, что ей невыносимо, страшно, жутко, почти дор смерти захотелось раздеться и быть совсем голой вот здесь с этим непонятным Василием.
А потом так и вышло, она и сама не поняла как. И она лежала голенькой и беленькой на постели, стыдливо раздвоивши крепкие грудки, широко раскинув белые бедра, которые еще опоясывали исчезающие, темные следы от тесных резинок колгот, под этим чужим мужчиной.
А он высился над ней страшной, темной громадиной, поспешно покрывая ее всю от макушки до пяточек жадными поцелуями, а она млела и умоляла быть осторожнее.
Порой, когда поцелуи были слишком колючими в соски или в живот, она вздрагивала и отталкивала старика, но от этих их милых шалостей ее робкий бутон пламенел еще пуще.
А потом она почувствовала как что — то крупное, тупое и теплое уперлось в этот ее бутон, и ее глаза расширились от ужаса.
А это толстое снизу, похожее на змея – полоза, уже заходило в нее, бережно, но настойчиво, оно влазило, не считаясь ни с размерами, ни с возможностями тонкого девичьего тела, сбивая все его настройки, переформатируя его под себя.
Яна понимала, что ни за что не примет это, но штука упрямо шла, проламывая все барьеры и разрывая все стяжки, дико вцепившись в простыню по бокам обеими руками, Яна сама чуть не лезла из кожи вон - ей казалось, что змей никогда не кончится.
Принадлежит Моему Отцу. Глава 09