Она проснулась оттого, что кто-то во сне осторожно, но настойчиво трогал её за пятку. Аннушка открыла глаза: в комнате стояла та особенная, мутная предутренняя тьма, в которой предметы теряют свою самоуверенность и становятся похожи на чужие мысли. У изголовья, в продавленном кресле, сидел Падов. Лицо его было бледное, воспалённое, и он, не отрываясь, смотрел на её ногу так, точно в ней заключалась разгадка вещи в себе.
— Толя, — прошептала Аннушка, и голос её задрожал, как дрожит паутина под ветром. — Ты чего?
— Я думаю, — сказал Падов шёпотом, от которого хотелось перекреститься, — что если моё «я» — только внешняя поверхность непознаваемого, то и всё, что я делаю с тобой, — тоже только поверхность. А внутри — там, за кожей, за этим вот бедром, — сидит оно, непознаваемое, и хихикает.
— Ну и пусть хихикает, — сказала Аннушка, и в её глазах зажглась та самая мутная, помойная искра, которую так любили в ней метафизические. — А мы его, Толенька, заставим не хихикать, а стонать.
Она села на постели, и её нежное, чуть вспотевшее от сна тело выделилось из тьмы белым пятном, как будто кто-то вырезал его из другого, более чистого мира и наклеил сюда, в этот прокопчённый угол. Аннушка была в одной рубашке, и рубашка эта, тонкая, прилипла к животу, обрисовывая ту особенную, сладострастную округлость, которая так мучила Извицкого, когда он сравнивал её тело со своим.
Падов смотрел на неё и чувствовал, как в нём поднимается то самое, что всегда поднималось, когда он думал о непознаваемом: сначала холодок под ложечкой, потом — жар, потом — желание сделать что-нибудь нелепое и разрушительное. Он подался вперёд и, взяв её ступню в свои руки, начал медленно, с какой-то мучительной, бредовой серьёзностью, целовать пальцы один за другим.
— Ты что делаешь? — хихикнула Аннушка, но не отняла ногу.
— Я пытаюсь проникнуть, — пробормотал Падов между поцелуями. — Может, через ступню? Через ступню ведь ближе всего к тому, что не имеет названия.
— Дурак ты, Толенька, — сказала она с нежностью. — Ближе всего — это совсем в другом месте.
Она потянула его за рукав, и Падов, не выпуская её ноги, повалился на постель, нелепо, боком, как подкошенный. Некоторое время они возились в темноте, спутываясь в узел из рук, ног и одеяла, и Аннушка тихонько повизгивала, а Падов бормотал что-то про то, что вот сейчас, сию минуту, завеса рухнет. Наконец он очутился на ней, и она почувствовала, как его член, тёплый и нелепо-серьёзный, тычется в её бедро, как слепой щенок в стенку.
— Ну же, — прошептала она, раздвигая ноги, и в её голосе послышалась та самая интонация, с какой она говорила о смерти. — Ну же, Толенька. Войди в меня. В самую глубину. Может, там, в глубине-то, и есть она — вещь в себе.
Падов вошёл, и оба одновременно выдохнули — он с каким-то всхлипом, она с тихим, протяжным стоном, в котором было больше метафизики, чем страсти. И тут началось то, что всегда начиналось у них: Аннушка стала представлять себе, что она не она, а какая-то иная, потусторонняя девчонка, бродящая в аду-раю непознаваемого, а Падов стал думать о том, что вот он, весь, с потрохами, с членом, с похотливым животом, есть только внешняя оболочка, а внутри — там, где должно быть наслаждение, — сидит неизвестное и смотрит.
— Я тебя вижу, — прохрипел он, двигаясь в ней с той истерической, дёрганой торопливостью, которая всегда была у него в постели. — Я тебя вижу,
Большой глоток Лидии