и вялое, как будто его выжали и повесили сушиться, сочилось сквозь занавеску. Падов спал на спине, раскрыв рот, и в горле у него что-то тихонько посвистывало — очевидно, непознаваемое, утомившись за ночь, выбралось наружу и теперь дышало. Аннушка полежала, глядя на него, и почувствовала, что то самое, утреннее, тягучее, поднимается в ней снизу, откуда-то из-под живота, растекается теплом по бёдрам.
Она села, потянулась, и рубашка сползла с одного плеча. Аннушка посмотрела на своё плечо — круглое, белое, с еле заметной ямочкой, — и вдруг испытала к нему такую нежность, что чуть не заплакала. «Вот, — подумала она, — вот оно, единственное, что есть настоящего. Моё. Родное. Непознаваемое-то непознаваемым, а плечо — вот оно».
Она наклонилась и поцеловала себя в плечо. Потом в предплечье. Потом, извернувшись, — в грудь, в самый сосок, который от этого сразу напрягся и стал тёмным, как ягода. Аннушка тихонько застонала и, уже не сдерживаясь, запустила руку между ног.
Падов проснулся от её стонов. Он повернул голову и увидел, как Аннушка, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами и разметавшимися волосами, гладит себя там, где вчера был он, и лицо у неё при этом такое, точно она причащается.
— Аннуля, — хрипло сказал он. — Ты что?
— Тише, — прошептала она, не открывая глаз. — Я молюсь.
— Кому?
— Себе, — ответила она и застонала громче. — Себе, Толенька, себе. Я вчера поняла: пока ты в меня входишь — это всё не то. А вот так, одна, сама с собой — это уже почти вещь в себе. Почти. Ох… ещё немного…
Падов смотрел, как её пальцы двигаются всё быстрее, как по животу у неё пробегает судорога, и чувствовал, что и у него встаёт — не от страсти, а от какого-то жуткого, завистливого восторга. Ему вдруг страшно захотелось оказаться на её месте — вот так, одному, самому с собой, и чтобы никто, никто не мешал.
— Дай мне тоже, — сказал он и потянулся к себе.
— Ну уж нет, — Аннушка открыла глаза, и в них был мутный, помойный свет. — Лежи. Смотри. Это моё.
Она кончила с тихим, долгим вскриком, потом обмякла, раскинулась на постели, и рубашка её совсем сползла, обнажив живот — пухлый, белый, с ямочкой пупка, и ниже — тёмный, курчавый кустик, мокрый от её собственных пальцев.
— Вот, — сказала она, отдышавшись. — Теперь и ты попробуй. Только по-другому. Не как всегда. А как будто ты — это не ты, а кто-то другой, кто смотрит на тебя из угла и очень, очень тебя хочет.
Падов посмотрел на неё, потом на себя. И вдруг ему стало смешно и жутко одновременно.
— А знаешь, — сказал он, — это ведь и есть религия «я». Только не в духе, а в плоти. Глубев-то, наверное, и не подозревает, что его учение можно вот так… пощупать.
Аннушка засмеялась и, перевернувшись на живот, подперла голову руками.
— Ну-ка, — сказала она. — Ну-ка, покажи мне свою религию. Я хочу видеть, как это выглядит.
И Падов, под её взглядом, который был одновременно и научным, и сладострастным, и каким-то потусторонним, начал. Сначала неуверенно, потом всё более исступлённо. Он представлял себя со стороны, и этот воображаемый Падов, глядящий на себя, был так желанен, так роден, что дух захватывало. Он видел свои руки — нежные, с короткими пальцами, — и целовал их мысленно, и они отвечали. Он видел свой живот — мягкий, с редкими волосками, — и гладил его, и живот отзывался тёплой дрожью. Он видел свой член, налитый,
Дурень