нелепый, торчащий вверх, как палец, которым показывают на непознаваемое, — и ему казалось, что он, Падов, стоит перед самим собой на коленях и молится.
— Ох, — прошептала Аннушка, и в голосе её был настоящий, непритворный восторг. — Ох, Толенька. Ты сейчас как Извицкий. Только лучше. Извицкий-то это делает с зеркалом, а ты — с воздухом. С идеей. Это же… это же чище!
Падов не отвечал. Он весь ушёл в себя — буквально, физически, всеми порами, — и когда наконец кончил, то вскрикнул так, как не кричал, наверное, никогда в жизни: с каким-то утробным, блаженным ужасом, точно его вывернули наизнанку и заставили поцеловать собственные внутренности.
Оба лежали потом без сил, мокрые, задыхающиеся.
— Знаешь, — сказала Аннушка, первой нарушив молчание, — а ведь это, пожалуй, и есть бессмертие. Вот это. Когда ты сам себе — и любовник, и любовница, и Бог, и жертва. И никто больше не нужен. И мир не нужен. И смерть не нужна.
— А я? — спросил Падов, и в голосе его, против его воли, прозвучала обида.
— Ты? — Аннушка повернулась к нему и посмотрела с той нежностью, от которой всегда становилось жутко. — А ты, Толенька, — ты мой свидетель. Ты смотришь на меня, и от этого я становлюсь ещё реальней. Ты — как зеркало, только живое. Ты — как тот самый угол, из которого на меня смотрит непознаваемое. Без тебя я бы, может, и не решилась.
Падов подумал и согласился. В этом была какая-то своя, извращённая логика.
III
Днём пришёл Ремин. Он вошёл, не постучав, — как всегда входил в чужие дома и в чужие души, — и сразу, с порога, объявил:
— А я, господа, нашёл новый способ. Гениальный.
— Ну? — Аннушка, сидевшая на постели в одной рубашке, даже не подумала прикрыться. Ей нравилось, что Ремин смотрит.
— Стихи, — сказал Ремин торжественно. — Я теперь пишу стихи и во время писания… ну, вы понимаете. И вот когда рифма наконец приходит — а она приходит в самый последний момент, как оргазм, — тогда и… В общем, я вам скажу: это ни с чем не сравнимо. Это как если бы Пушкин и Блок одновременно входили в тебя, а ты бы при этом был и ими, и собой, и той строчкой, которую только что придумал.
Аннушка зааплодировала.
— Геночка, — сказала она, — вы гений. Идите сюда.
Ремин подошёл. Аннушка взяла его за руку и поднесла к своей груди. Ремин вздрогнул.
— Не бойтесь, — сказала она. — Это не я. Это вещь в себе. Потрогайте. Она тёплая.
Ремин потрогал. Потом потрогал ещё раз, уже смелее. Падов смотрел на них обоих и чувствовал то самое, знакомое: сначала холодок, потом жар, потом — желание сделать что-нибудь нелепое.
— А меня? — спросил он. — Меня кто-нибудь потрогает?
— Иди сюда, — сказала Аннушка и, не выпуская руки Ремина, потянулась другой рукой к Падову. — Иди. Будем втроём. По-новому. Не как всегда, а так, как будто каждый из нас — только поверхность, а под нами — одна общая бездна.
— Общая? — удивился Ремин. — А разве религия «я» не говорит, что каждый — отдельный абсолют?
— Говорит, — согласилась Аннушка. — Но кто сказал, что абсолюты не могут соприкасаться? Вот так… и вот так… И вот так.
И вскоре на продавленной кровати, под серым, вялым солнцем, началось то, что потом все трое вспоминали с восторгом и с содроганием: сплетение рук, ног, животов, членов, грудей, волос; шёпот о непознаваемом; смех, переходящий в стоны; стоны, переходящие в какой-то
Воплощение фантазий, подарок мужу