— А я тебя, — отозвалась Аннушка, изгибаясь. — Я тебя, Толенька, сейчас всю твою непознаваемость… вот так… вот так…
Она обхватила его ногами и прижала к себе так, что он задохнулся. В голове у неё шумело, и в этом шуме слышались голоса всех идиотов, тоскующих на земле. Ей хотелось, чтобы это длилось вечно, чтобы Падов двигался в ней не переставая, чтобы его нелепое, потное, воспалённое лицо нависало над ней, как чёрная луна, и чтобы в этом бесконечном совокуплении растворилось всё: и мир, и смерть, и даже само непознаваемое. Но Падов вдруг замер, выгнулся весь, как натянутый лук, и издал короткий, злой вскрик.
— Всё? — спросила Аннушка, и в голосе её была не обида, а какое-то странное, почти научное разочарование.
— Всё, — подтвердил Падов, скатываясь с неё. Он лежал рядом, мокрый, тяжёлый, и смотрел в потолок. — А завеса не рухнула. Опять.
— Опять, — согласилась она.
Некоторое время они лежали молча. Потом Аннушка повернулась к нему и, положив руку на его впалый, вздрагивающий живот, сказала с той особенной, извивной нежностью, которая всегда появлялась у неё после близости:
— А знаешь, Толенька, я ведь, когда ты в меня входил, представила себе, что это не ты, а сам Абсолют. И что он входит в меня, как в какой-нибудь гностический сосуд, и наполняет меня всю, до самых краёв, своей святой тьмой. И что я, Аннушка, — его невеста.
Падов захохотал — тихо, утробно, как хохотал всегда, когда слышал что-нибудь особенно богохульное.
— А я, — сказал он, отсмеявшись, — я, когда кончал, подумал, что это не я кончаю, а то самое, непознаваемое, сидящее во мне, брезгливо так, двумя пальчиками, выплёскивает из меня остатки своей скуки. И знаешь, мне от этого стало так сладко, так мерзко, что я чуть не умер.
— Вот и хорошо, — сказала Аннушка, поглаживая его по животу. — Вот и хорошо, что чуть не умер. Значит, мы с тобой оба — не то, что о себе думаем. Значит, мы с тобой — две поверхности, которые трутся друг о друга, а под ними — бездна.
Она зевнула, сладко, по-кошачьему, и прикрыла глаза.
— Толенька, — пробормотала она уже сквозь сон, — а давай завтра опять. С утра. Только ты в этот раз думай не о том, что ты — явление, а о том, что ты — вещь. Вещь в себе. Твёрдая. Плотная. Как член.
— Ладно, — сказал Падов, и в темноте было слышно, как он хихикает. — Ладно. Завтра. С утра. Только знаешь что, Аннуля? Ты, когда будешь подо мной, думай не о гностическом сосуде, а о том, что ты — ночной горшок. Обыкновенный, эмалированный, с ручкой. Полный.
— Фу, Толя, — сказала Аннушка, но засмеялась. — Ну какой же ты всё-таки…
Она не договорила. Сон уже уносил её в свои мутные, извилистые пространства, где дома не пошатываются, а стоят прямо, где женщины онанируют на игрушечных конях, а в углах, за занавесками, тихо хихикает непознаваемое, и от этого хихиканья по всей её коже, даже во сне, бегут сладострастные мурашки.
А Падов ещё долго лежал без сна, глядя на неё и думая о том, что если и вправду существует загробная жизнь, то он хотел бы провести её именно так: в постели с Аннушкой, в бесконечном, неутолимом совокуплении, где каждый оргазм — это маленькая смерть, а каждая смерть — это только начало нового, ещё более извращённого и ещё более непонятного акта.
Работа дает (11 часть)