глаза, полностью отдавшись ощущению наполненности. Её пальцы теперь блуждали по моей спине, царапая кожу, требуя большего.
– Я хочу тебя полностью... всё, что у тебя есть, — шептала она, сжимаясь вокруг меня всё плотнее.
Её влагалище огнем обжигало плоть, заставляя меня двигаться быстрее, теряя контроль. Мои толчки стали короткими и яростными. Я чувствовал, как её внутренние мышцы пульсируют, слаженно сжимаясь, когда она шла к своему пику.
– Сейчас... сейчас я...
Она замолчала, её тело вдруг стало жестким, как камень. Мама задрожала, издав высокий, надрывный звук, и я почувствовал, как её оргазм смывает нас обоих.
В этот же момент я, не сдерживаясь, выплеснул всё своё напряжение глубоко внутрь неё.
Мы замерли, переплетясь телами в остывающей воде. Только шум капающего крана нарушал тишину. Мама медленно открыла глаза, в которых всё ещё плавала мутная дымка наслаждения.
– Теперь мы оба довольны, — тихо сказала она, целуя меня в щеку.
Я отстранился, тяжело дыша. В коридоре послышался знакомый скрежет когтей по паркету. Мама, всё ещё массируя живот, усмехнулась. – Думаю, Рексу будет обидно, если мы сейчас не выпустим его погулять.
Мы выбрались из ванны, смеясь и осыпая друг друга брызгами воды. В этот вечер в нашем доме царило странное, первобытное согласие. Мы знали, что ещё не раз вернёмся к этим ритмам, к этой плотской близости, которая стирала границы между человеческим и животным.
Мысли о завтрашнем дне, о учёбе, работе, о быте — всё это казалось таким далеким и неважным по сравнению с тем, что мы только что испытали.
Одевшись в халаты, мы пошли на кухню. Мы сидели друг против друга, молча, прислушиваясь к звукам засыпающего дома.
– Ты ведь понимаешь, что это не закончится? — спросила она, глядя на меня серьёзным, но в то же время лукавым взглядом.
– Нет, — согласился я. – И я этого не хочу.
За окном сгущались сумерки. В углу комнаты Рекс свернулся калачиком и сладко спал, виляя хвостом во сне. Нас троих объединял этот секрет, запечатленный на пленке моей камеры, которая всё ещё лежала на тумбочке в спальне.
Мама встала и подошла к окну, глядя на звёздное небо. Её силуэт в полумраке казался идеальным.
– Иногда, — тихо произнесла она, — чтобы почувствовать себя живым, нужно перестать быть цивилизованным.
Я подошёл сзади, обняв её за талию и прижался лицом к её лопаткам. Мы стояли так долго, слушая своё дыхание, пока ночь не поглотила окончательно все остатки света в доме.
*****
Эти выходные превратились в непрекращающийся секс-марафон.
Комната была погружена в тяжелую, густую тишину, которую нарушало только мерное тиканье настенных часов и наше прерывистое, сбитое дыхание. Солнечный свет, пробиваясь сквозь узкую щель в тяжелых шторах, прожигал золотистую полосу на мятых простынях, превращая частицы пыли в танцующий хаос. Мы лежали, всё еще ощущая тот неистовый жар, который сжигал нас последние несколько часов, превращая привычное пространство в пепел, а всё вокруг — в одно лишь размытое марево.
Я смотрел на мать. Её раскрасневшееся лицо, влажные, спутанные волосы, раскинувшиеся по подушке, — всё это казалось нереальным, почти запретным сном. Грудь её медленно, соблазнительно поднималась и опускалась, а соски, затвердевшие от прохладного воздуха, вызвали во мне новую волну дикого, первобытного желания. Я не мог отвести взгляд, завороженный этой картиной, которая была слишком прекрасна и слишком неправильна одновременно. Это был голод, который не мог утолить никакой разум.
– Ты чего так смотришь? — прошептала она, лениво потягиваясь. Её тело прогнулось, создавая линии, от которых внизу живота всё сжалось в один тугой, пульсирующий узел. Она улыбнулась лукаво, с легким, едва уловимым осознанием того, что сейчас происходит.
Тарас Бульба