члена залила его рот густой, тягучей, сладковатой жидкостью. Ее было так много, что она хлынула через его сомкнутые, но растянутые губы, потекла по щекам, смешалась с той, что он проглотил. Он давился, кашлял, слезы ручьями текли из его глаз.
И последними, с разницей в полсекунды, кончили Вера и ее напарница в его заднице. Он почувствовал, как глубоко внутри, в самой глубине его кишечника, пульсируют два члена, извергая потоки горячего семени. Его переполненная прямая кишка не могла вместить все это.
Излишки, смешанные с лубрикантом, хлынули наружу, заливая его бедра, кожаную поверхность «Цветка». Объем был таким, что он физически почувствовал, как его живот еще больше округлился, натянулся.
И этот финальный аккорд, это тотальное заполнение изнутри и снаружи, этот окончательный, абсолютный акт уничтожения его границ стал тем спусковым крючком, которого ждало его извращенное тело.
Его собственный оргазм настиг его без единого прикосновения к его члену.
Это был не просто выброс семени. Это был судорожный, конвульсивный взрыв всего существа.
Его тело выгнулось в дугу, насколько позволяли ремни, мышцы живота и ног свело болезненным спазмом. Его член вздрогнул и выплеснул в воздух струю спермы, потом вторую, третью. Струи били высоко, падали обратно на его перепачканное, залитое тело, добавляя новые белые пятна к уже существующему месиву.
Конвульсии трясли его еще несколько секунд, выжимая из него последние капли, пока он не рухнул обратно, полностью опустошенный, разбитый, превратившийся в одну сплошную, ноющую рану.
Тишина в зале длилась несколько секунд. Потом ее разорвали аплодисменты.
Не просто аплодисменты – овация. Крики «браво!», свист, возбужденные возгласы. Свет софитов стал ярче, выхватывая его изуродованное, залитое семенем тело, привязанное к «Цветку», как трофей.
Ремни одна за другой расстегнули. Члены вышли из него с мокрыми, неприличными звуками.
Из его ануса хлынул целый поток белой, пузырящейся смеси, образовав лужу на полу. Изо рта свисали белые нити. Он лежал, не в силах пошевелиться, и слушал этот рев одобрения. Это были аплодисменты не человеку. Это были аплодисменты вещи, которая хорошо выполнила свою функцию.
Над ним склонилась Ирина Витальевна.
Она смотрела на него не с жалостью, а с холодным профессиональным интересом, как ученый на успешный эксперимент.
– Восемь активных доноров. Полное принятие. Синхронизированный финал с вовлечением объекта. Искренняя реакция. – Она сделала пометку в планшете. – Превосходно. Оценка аудитории крайне высокая. Ты только что повысил свою рыночную стоимость, Александр.
Она отвернулась, отдавая распоряжения помощницам.
Сашу отвязали, подняли.
Он не мог стоять, его поволокли куда-то в сторону, в затемненную часть зала, где уже ждала какая-то емкость для промывания. Но пока его тащили, он видел лица зрителей, которые стали подходить ближе, к барьеру. Мужчины и женщины с блестящими глазами, некоторые – с явными признаками возбуждения под дорогой одеждой.
Одна дама в вечернем платье бросила ему под ноги свернутую банкноту. Другой мужчина, элегантный, седой, ловил его взгляд и жестом показывал, что подзывает к себе, явно желая чего-то большего, чем просто наблюдение.
Его опустили в большую, прохладную ванну, начали смывать с него слои спермы, пота, позора. Но позор не смывался. Он въелся. Он стал его фундаментом.
Одна из помощниц, та самая с зелеными волосами и пирсингом, наклонилась к его уху, пока терла его губкой.
– Ты звезда, – прошептала она с какой-то странной, почти завистливой ноткой. – После такого шоу тебя все захотят. Готовься. Контракт на тебя уже подписан. Могут предложить… турне.
Саша закрыл глаза. Вода была прохладной, но внутри него все горело. Горело от стыда, от истощения, от опустошения. И от этой новой, чудовищной мысли: турне.
Другие города, другие клубы, другие двадцать, тридцать, сорок членов, направленных на него из темноты.
Письмо бывшему мужу