Мужчины чувствовали Ингу раньше, чем замечали. Так бывает с запахом свежего хлеба на лестнице: не знаешь, с какого он этажа, а рот уже полон слюны. Они поворачивали головы на этот запах, находили её глазами - бёдра, грудь, мягкий живот под трикотажем - и на несколько минут становились внимательными и тёплыми, как собаки у кухонной двери.
Потом в дверях появлялась Лика.
Лика была на двадцать килограммов легче и на голову ярче. Она входила в комнату, как входят в тёплое море: не вздрогнув и не оглянувшись, твёрдо зная, что оно её удержит. Скулы, о которые можно порезаться. Длинная шея. Привычка закладывать прядь за ухо, от которой у мужчин пропадал голос. У Инги тоже, но этого никто не замечал.
Тот, кто секунду назад рассказывал Инге про поездку на мотоцикле и держал ладонь на спинке её стула, замолкал на середине фразы. Он не оборачивался - это было ниже его достоинства. Он всего лишь сдвигал взгляд на два пальца вправо, за её плечо, и в эти два пальца помещалось всё, что Инга о себе знала.
Она не оборачивалась следом. Она подталкивала указательным пальцем очки, сползшие по влажной переносице, и спрашивала: «Ну и что там, на перевале?» Он переспрашивал: «На перевале?» - уже вполоборота к Лике. Жар поднимался от ключиц к ушам. Это был единственный отклик, который Инга не умела отменить, и единственный, которого никто не замечал.
Причины она знала наизусть. Расплывшаяся фигура: бёдра, которые не влезали в джинсы с первого раза, и килограммы, обосновавшиеся там, где жили уже десять лет и съезжать не собирались. Круглое лицо без единой зацепки для взгляда. Нос, прозванный в детстве картошкой и оставшийся картошкой. Очки в минус семь, превращавшие глаза в две горошины. Глаза, к слову, были хороши: серые, с тёмным ободком у радужки, и многие мужчины ей об этом говорили. Но замечали они это обычно тогда, когда она снимала очки, а снимала она их тогда, когда гасили свет.
В постель с ней ложились охотно. Инга не умела лежать бревном: она стаскивала с мужчины рубашку, пока тот ещё думал о пуговицах, стонала в голос, не заботясь о соседях, и тело у неё было щедрое и не помнило обид. Оно откликалось на первое же прикосновение, увлажнялось, раскрывалось, шло навстречу и не умело торговаться. Только смотреть на неё в эти минуты никто не хотел.
Один упирался взглядом в окно, и она чувствовала, что там у него остаётся кто-то другой. Второй закрывал глаза и работал с лицом человека, который двигает диван в тесной комнате. Третий не отрывался от собственной ладони на её бедре и любовался ладонью. Четвёртый просил выключить свет, и она выключала, хотя в темноте от неё оставалось только то, что им и было нужно.
Телу было всё равно, куда они смотрят. Оно получало своё - исправно и горячо, - а Инга лежала рядом, слушала, как остывает кожа, и разглядывала тот же потолок, который только что разглядывал он.
Много лет у неё была одна фантазия. Она обросла подробностями, как днище корабля ракушками, но суть осталась прежней.
Лет в четырнадцать она нашла в школьной библиотеке растрёпанную книгу по демонологии, а в ней - гравюру: женщина с рогами и копытами, и вокруг неё, как скошенная трава, лежали мужчины. Гравюра была чёрно-белой. Красной Инга закрасила её сама - в голове, одним движением, как закрашивают рисунок в тетради.
С тех пор в этой фантазии она входила в комнату, и комната менялась. Не поворачивалась - менялась: разговоры оседали, как пена, лица поднимались к ней одно за другим,
Воспитание сестры - 2. Друзья Джима